В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Щепаньский ЯнЭлементарные понятия социологии
Книга "Элементарные понятия социологии" подготовлена на основе цикла лекций, прочитанных студентам-социологам. Автор считает, что его книга вводит в язык и понятийный аппарат социологии. В книге рассматривается широкий круг социологических проблем.

Поисковая система

Поисковая система библиотеки может давать сбои если в строке поиска указать часто употребляемое слово.
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторБезлепкин Н.И.
НазваниеФилософия языка в России: К истории русской лингвофилософии
Год издания2002
РазделКниги
Рейтинг0.53 из 10.00
Zip архивскачать (1 188 Кб)
  Поиск по произведению

Язык как психологический феномен: философско-лингвистическая теория А.А. Потебни

На развитие психологического направления в философии языка наиболее существенное влияние оказал А.А. Потебня, своими тру­дами во многом определивший характер и основную проблематику развития лингвофилософии в России в последнюю треть XIX века. Его философско-лингвистическое учение было нацелено на изучение проблемы происхождения языка, на исследование его роли в позна­вательной и творческой деятельности индивида, воплощало в себе оригинальные подходы к изучению соотношения мысли и слова.

Ученого-лингвиста не удовлетворяло решение проблем языка, которое было предложено представителями формалистического направления. Он считал, что при всей значимости языковых форм, они действительно могут стать душой народа, когда будут рас­сматриваться во взаимодействии с их значениями. Его работы по лингвистике, фольклористике, литературоведению, мифологии, искусствознанию пронизаны философскими размышлениями о взаимосвязи мысленного содержания слов с их звуковой оболоч­кой, о природе языка, посвящены выявлению познавательной и творческой роли языка. Уже в одной из своих ранних работ «Мысль и язык», которую Потебня написал в 27 лет, он изложил собствен­ную программу философского изучения языка, выработал стройную и целостную концепцию, которую отличают синтетический харак­тер и тщательная проработка различных аспектов учения о языке.

Особенность этого труда состоит в том, что Потебня, переосмы­слив накопленный европейской философской мыслью и языко­знанием опыт исследований в области языка, заложил фундамент нового направления философско-лингвистических исследований в России. В последующих работах, немалая часть из которых была опубликована уже после его смерти вдовой ученого и его учени [130] ками, многие из идей, изложенных в «Мысли и языке», получили творческое развитие и были положены в основу обширных лингвистических исследований Потебни. К их числу относятся такие сочинения, как «Из записок по русской грамматике» (1874), «Из лек­ций по теории словесности» (1905) и др.

Потебня никогда не довольствовался лишь сбором и обработ­кой эмпирического материала, сведением его в различного рода классификации и системы. Его отличали глубокий проницательный и аналитический ум, способность к философским обобщениям, ши­рокое видение проблем. Все эти качества в полной мере прояви­лись в его философско-лингвистических исследованиях. Ученый за языком, его эволюцией провидчески обозревал историю челове­ческой мысли. Болезнь и преждевременная смерть помешали ему довести до конца задуманную работу по «Истории русской мысли под освещением русского слова».

А.А. Потебня был признан выдающимся языковедом уже совре­менниками. Он стоял у истоков новых подходов к исторической грамматике, исторической диалектологии, семасиологии, этно- и социолингвистике, фонетике. По воспоминаниям учеников, «вечные вопросы» составляли фон лекций, которые читал Потебня студен­там Харьковского университета, являлись стержнем всей его обшир­ной научной деятельности.

Педагогическая и научная деятельность А.А. Потебни, протекав­шая в тихом провинциальном Харькове, где он, по сути дела, и про­жил всю свою жизнь, не наложила отпечатка провинциализма на взгляды ученого и мыслителя. Для его мысли и творчества харак­терно удивительное созвучие с научными исканиями лучших умов России этого периода истории. Идеи эволюционного развития, синтетичности научного знания, органического единства человека и природы, социальной и культурной обусловленности познания, являвшиеся предметом исследований отечественной науки XIX века, были близки Потебне на всем протяжении его многолетних и осно­вательных лингвистических исследований в области славянского языкознания.

Существенное влияние на формирование учения Потебни о языке оказали идеи выдающегося немецкого государственного деяте­ля, лингвиста и философа Вильгельма фон Гумбольдта, которого он называл «великим мыслителем» и работы которого хорошо знал и много цитировал. Поставленная немецким лингвистом, видевшим [131] в языке «беспрерывную деятельность духа», проблема соотношения языка и мышления была созвучна идеям русского ученого. Тезис Гум­больдта о решающей роли языка во взаимоотношениях человека с действующей на него природой послужил для Потебни основой для понимания сущности «перевода» субъективных представлений в объективные данные языка. Положение о том, что развитие языка является принципиальным условием и формой его существования, стало методологическим фундаментом исторического подхода к изу­чению языка так же, как и идеи немецкого лингвиста о диалектике объективного и субъективного, индивидуального и социального.

А.А. Потебня творчески воспринял идеи Гумбольдта и предста­вил их своеобразную интерпретацию. Развитие передовых общест­венных идей, впечатляющие успехи науки, растущее недоверие к выводам, не подтвержденным фактами, все более широкое и после­довательное утверждение принципов научного познания наталки­вали ученого на критическое отношение к умозрительности неко­торых построений, содержащихся в учении Гумбольдта, которого он считал гениальным предвозвестником новой теории языка, но не вполне освободившимся от оков старой.

Сопоставление взглядов Потебни и Гумбольдта по узловым во­просам философии языка показывает, что даже в части совпадаю­щей очевидно творческое переосмысление и развитие русским язы­коведом идей немецкого мыслителя. Это доказывает и тот факт, что ряд идей у Гумбольдта не выражен в явном виде [1]. В своих ра­ботах А.А. Потебня обращается к гумбольдтовской идее о неразрыв­ной связи языка с историческим развитием народа. Народ, считал Гумбольдт, главный творец и реформатор языка. Язык связан с фор­мированием духовной силы нации, он «есть его дух, - пишет не­мецкий лингвист, — и дух народа есть его язык, и трудно пред­ставить себе что-либо более тождественное» [2]. Однако связь язы­ка с историей народа он лишь подразумевает, так как историзм как методологический принцип не был присущ лингвистическому учению Гумбольдта. Понимание языка как процесса активности, процесса энергийного еще не означало исторического подхода к языку. «Генетизм» же учения о языке Потебни есть, в сущности, реализация историзма в изучении слова, ставшего важным методо­логическим принципом его научного поиска.

Другой важной идеей Гумбольдта, получившей творческое раз­витие в трудах Потебни, была мысль немецкого языковеда о том, [132] что язык представляет собой основной способ мышления и по­знания. Гумбольдт пишет: «Язык есть орган, образующий мысль. Интеллектуальная деятельность и язык представляют собой поэтому единое целое» [3]. Потебня представил собственное видение места и роли языка как силы, творящей и преобразующей мысль. В своей работе «Мысль и язык» он делает акцент на деятельно-творческой стороне языка, отмечая, что «язык есть средство не выражать уже готовую мысль, а создавать ее, что он не отражение сложившегося миросозерцания, а слагающая его деятельность» [4]. Критическое и творческое отношение русского языковеда к философии языка Гум­больдта представляло собой ее творческое освоение и позволило выдвинуть собственную философскую концепцию языка. Полагая вклад Гумбольдта наиболее значительным для развития лингвофилософии, Потебня подчеркивал, что его положения он прини­мает «не как решения занимающего нас вопроса, а как указания на те препятствия, без устранения коих невозможно само решение» [5].

Более всего различаются взгляды Потебни и Гумбольдта в цент­ральном пункте их учений о языке — понятии «внутренней формы». Во введенном Гумбольдтом в работе «О различении строения чело­веческих языков и его влиянии на духовное развитие человечест­ва» понятии «внутренняя форма языка» основное внимание сфоку­сировано на понимании языка как целостной системы, где даже мельчайший языковой элемент не может возникнуть без наличия пронизывающего все части языка единого принципа формы. Эту внутреннюю форму языка составляет «постоянное и единообразное в... деятельности духа, возвышающей членораздельный звук до вы­ражения мысли, взятое во всей совокупности своих связей и си­стематичности» [6]. Благодаря форме языка, по мнению Гумбольдта, удается проследить тот специфический путь, которым идет к выражению мысли язык, а с ним и народ, выявить отличия данного языка от других, обнаружить сочетание индивидуального со всеоб­щим, установить родство языков. Путем философского исследова­ния природы и функционирования языка немецкий лингвист выде­лил существенный признак в языке, который он обнаружил не в ло­гических категориях, а в самом языке, в его строении. Тем самым он нанес решительный удар по философской грамматике, все еще занимавшей умы ученых.

Вместе с тем нестрогое определение самого понятия «внутрен­няя форма языка» вносило неясность в понимание отношений [133] языка и мысли, затрудняло решение вопроса о природе языка. Само понятие служило как бы «примиряющим началом» для того, чтобы объяснить гармонию между мышлением и языком.

В целях разрешения проблем взаимосвязи мысли и языка, раскрытия их природы, исследования роли языка в познании Потебня вырабатывает собственное понимание центральной кате­гории философско-лингвистической концепции и суживает поня­тие внутренней формы до более частного, но определенного поня­тия — «внутренняя форма слова». В этой связи известный историк философии и ведущий представитель феноменологии в России Г.Г. Шпет (1879—1937) впоследствии утверждал, что Потебня тем самым «компрометировал понятие „внутренней формы языка"» [7]. Однако довольно резкие выступления Шпета против потебнианцев на самом деле были несправедливы, поскольку понятие «внутрен­ней формы слова» органично вытекало из теоретических построе­ний русского языковеда и опиралось на обширный лингвистиче­ский материал, что придавало ему вполне научный характер и право на существование.

Следует вспомнить и других немецких мыслителей, и прежде всего Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля, оказавших влияние на уче­ного. Философские взгляды Потебни складывались и развивались на всем протяжении научной деятельности, и подчас они претер­певали значительные изменения. Во время учебы в Харьковском университете Потебня отмечает «полное отсутствие философии». Как он пишет в «Автобиографическом письме», о Канте или других философах «ни я, ни мои товарищи не слыхивали» [8]. Однако крити­ческое отношение к состоянию современного ему языкознания под­вигло ученого к изучению философии и ее использованию в разре­шении принципиальных вопросов лингвистической науки. Поста­новка в центр исследования вопроса о соотношении мышления и языка уже сама по себе предполагала необходимость философского подхода к его решению. Судя по трудам Потебни и воспоминани­ям его учеников, он был достаточно сведущ в философских вопро­сах. В своих лекциях и исследованиях ученый нередко обращался к идеям античных философов - Фалеса, Демокрита, Пифагора, Платона, Аристотеля, Плутарха, а также философских учений Локка, Руссо, Гердера, Канта, Гегеля и др.

Нельзя согласиться с мнением, что в ущерб конкретно-научному изучению языка Потебня предпочитал быть «философствующим [134] лингвистом». Ученый довольно тонко чувствовал грань в примене­нии философского и конкретно-научных методов в анализе языко­ведческих проблем, осознавал пределы применения метафизики в сфере лингвистики. Он даже упрекал Гумбольдта за использова­ние философии там, где, по его мнению, «в вопросах о языке при­бегать к метафизике слишком рано» [9].

Философия языка Потебни выстроена на продуманных и выве­ренных опытом науки принципах и методах, которые, с одной сто­роны, были результатом научных достижений XIX века, а с дру­гой — отражали высокую культуру мысли ученого. По воспомина­ниям учеников, Потебня никогда не рассуждал о методе отдельно от изложения, а демонстрировал его применение на деле. «Науку можно изучать лишь по частям, — говорил Потебня. — Я же на одной из таких частей покажу приемы, метод, который можно при­ложить к изучению целого» [10]. Ученый негативно относился к так называемым новым методам, не находя смысла в названиях: метод сравнительный, исторический, сравнительно-исторический, науч­ный и т. п. Он полагал, что методы исследования — это приемы по­знания, которые, в сущности, извечны. Всякое познание предпола­гает сравнение, всякая наука — исторична, ибо основою познания служит генезис предмета или явления, вычленение его причин и следствий. В то же время Потебня проводит четкую разницу между своими исследованиями в области истории языка и взглядами оппонентов, отмечая ложность их методологических принципов.

Не ограничиваясь конкретно-научной методологией языкозна­ния, Потебня в своих исследованиях широко использует феномено­логические, психологические, логические и лингвистические идеи и методы, что вытекало из глубокого понимания им сложной природы языка, основывалось на потребности исследовать его с при­влечением данных целого ряда смежных с языкознанием наук. Для решения вопроса о природе слова, соотношении мысли и языка, помимо философских методов, ученый использует и философские категории. Понятия «субстанция», «атрибут», «субъект», «объект», «сила», «качество», «причина», «следствие» и др., используемые в лингвистическом исследовании, при сопоставлении с грамматиче­скими формами придают последним, по мнению ученого, новое содержание, позволяют обнаружить за ними историю мысли и языка, раскрывают взаимосвязи, существующие между развитием языка и формами мысли. В отличие от «всеобщей грамматики», [135] целью которой было выявление логических законов функциони­рования языка, философский метод Потебни «переносит иссле­дование философских категорий из области утопий на народную и историческую почву» [11].

Основные принципы методологии, характерные для психологи­ческого направления, заключались в соединении конкретного ана­лиза языкового материала с самым широким, историческим пони­манием мыслительных процессов, стоящим за ним. Поэтому Потебня находил возможным и перспективным объединять естественные и исторические аспекты исследования. Он считал, что суть прогрес­са науки состоит в применении естественно-исторических методов исследования, которые делают невозможным возвращение от зна­ния к вере. Ученый считал, что наука дает возможность познать большое и неопределенное посредством анализа конкретного и оп­ределенного. Именно с этих позиций он подходил к рассмотре­нию простейших, повторяющихся и образующих систему явлений, к пониманию явлений сложных.

В исследованиях по исторической грамматике, в трудах по поэ­тике и эстетике, систематизирующих множество фольклорных и литературных источников, А.А. Потебня задолго до структурали­стов блестяще применил системно-структурный подход к изучению языка. При этом систематизация никогда не была для него само­целью. Говоря о закономерном сходстве в структурах поэтического познания мира, ученый указывал на их историчность.

Принципиальный историзм, присущий его трудам, философско-культурологический подход к изучению языка и мысли составляли суть методологических установок, позволивших выделить самые разнообразные грани изучения языка. Размышления о прогрессе человечества у него не сопряжены с отвлеченной умозрительной схемой, а опираются на обширный лингвистический материал, составляющий культурное бытие народа. Разделяя позиции славяно­филов, языковед отстаивает самобытность отечественной культуры, русского языка, резко возражает против взгляда на язык как явле­ние «пересадочное», возникшее в результате влияния Запада, взгляд, который имел довольно широкое распространение в то время. Потебня резонно вопрошает: «Языки создаются тысячелетия­ми, и если бы, например, в языке русского народа... не было поэти­ческих элементов, то откуда бы взялось их сосредоточение в Пуш­кине, Гоголе?.. Откуда быть грозе, если в воздухе нет электри- [136] чества?» [12] Расцвет языка есть результат взаимодействия до того раз­личных течений мысли. На примере языка Ломоносова он показы­вает эти влияния: «...язык Ломоносова - первого великого русского писателя в XVIII столетии — по отношению к формам прежнего книжного языка, и следовательно по мысли, почти согласен с на­родным; но по построению фразы есть продолжение и завершение прежнего направления, известного немецко-латинского характерного периода.

Мне кажется вполне справедливым мнение Аксакова, что влия­ние латинского языка на язык Ломоносова не только не было на­сильно духу русского языка, но требовалось его историческим развитием. У Ломоносова русская ученая глубокомысленная фраза по форме достигает полного развития. Возможность такой фразы в нашем языке была показана, повторение ее сделало легким. ...Преобразования Ломоносова до такой степени увеличивают кру­жок людей, язык коих заключает в себе возможность форм, близ­ких к ученому периоду, что Карамзин провозглашает уже правилом: писать, как говорят в образованном обществе.

Результат тот, что в наших книгах равно законна и учено-глубо­комысленная, и прямо выхваченная из жизни речь, что мысль не встречает препятствий, представляемых ей равно ломоносовским периодом и разговорными предложениями.

Но круг развития далеко не завершен, и развитие бесконечно» [13].

Наряду с историей и философией, составившими методоло­гическую и теоретическую основу создаваемой философии языка, Потебня особо выделяет психологическую науку, которая, по его мнению, начиная с Гербарта, обрела научный статус, освободив­шись «от грубого, непригодного... в практическом отношении эмпиризма и от некоторых ошибочных предположений» [14]. Этот шаг в сторону психологизма в исследовании языка был связан с кри­зисом «философской грамматики», которая оказалась бессильной в объяснении сложнейших механизмов взаимодействия мышления и языка. В то же время бурное развитие в середине XIX века психо­логической науки открывало путь к их исследованию.

Потебня соглашается с мыслью И.Ф. Гербарта о том, что основ­ное в процессе познания — представления, которые составляют его основу. Человечество начало с самых простых чувственных пред­ставлений без их сколько-нибудь связного осознания. Затем путем опыта, накопления этих повторяющихся представлений оно стало [137] создавать понятия. В основе осознания таких представлений лежит опыт прошлого, к которому прибавляется новое в виде данных представлений. Осознание нового на основе старого, создание но­вого понятия, нового слова есть «акт апперцепции». «Закон аппер­цепции», определение сознания как актов мысли, «действительно совершающихся в данное мгновение», — сыграло важную роль в философско-лингвистической концепции Потебни [15]. Но в отли­чие от Гербарта, рассматривавшего апперцепцию как сложившуюся в душе «массу представлений», он понимает ее как осмысленное и активное восприятие материала, возникающее в результате опре­деленной подготовительной работы. В то же время характерный для системы немецкого ученого отрыв независимо существующего от человека мира, который находился как бы параллельно познаю­щему субъекту, получил свое отражение и в психологическом на­правлении философии языка.

Философия языка русского лингвиста, таким образом, вобрала в себя все те достоинства и недостатки, которые были присущи ассоциативной психологии и ее методам. С этих позиций взаимо­связи между мышлением и языком рассматривались «как простая ассоциативная связь, устанавливаемая благодаря многократному со­впадению в сознании восприятий слова и вещи, обозначаемой дан­ным словом» [16]. Психологическая основа концепции позволила ее определить как психологическое направление в философии языка.

Первым шагом, предпринятым ученым для выработки собствен­ного философско-лингвистического учения, было обращение к вы­яснению вопроса о природе языка. Потебня совершенно справедли­во полагал, что научно обоснованное исследование вопроса о про­исхождении языка позволит приступить к решению центрального вопроса - о соотношении языка и мышления.

К середине XIX века наиболее распространенными в научном мире концепциями о происхождении языка были: учение о созна­тельно-намеренном изобретении языка, унаследованное от века Про­свещения; предположение о божественном начале языка; а также теория бессознательного происхождения языка. Сколь-нибудь замет­ного влияния в середине века эти концепции уже не имели, но Потеб­ня все-таки обращается к ним и подчеркивает важность научного подхода к решению вопроса о происхождении языка.

Критику бытующих взглядов на природу языка ученый начинает с аргументированного разбора теории сознательно-намеренного [138] изобретения языка, которая предполагала, что природа и формы человеческой жизни способны принимать любые виды в зависи­мости от произвола человека. Эта теория, основанная на вере во всемогущество человеческого разума и воли, строилась на убежде­нии, что посредством законодательства возможно сообщить языку все необходимые для реализации его функций качества. В этой связи Потебня замечает, что язык приобретает все необходимые качества не по произволу людей, а в силу естественной эволюции. Не соглашаясь с мнением Ломоносова, считавшего, что использова­ние слов позволяет человеку стать выше животных, Потебня замеча­ет, что значимость слова еще не объясняет природу языка, так как упование на врожденное и сразу данное слово исключает долгий и непростой путь развития языка от мимики и отдельных звуков до членораздельной речи, передающей все изгибы мысли. «Язык, — пишет Потебня, — подобно всем человеческим изобретениям, вначале груб и только исподволь достигает совершенства» [17].

Предположение о божественном происхождении языка ученый полагает несостоятельным в силу следующих обстоятельств: во-пер­вых, откровение языка невозможно без знания человеком этого божественного языка, т.е. оно предполагает возможность человека создать подобный язык собственными силами; а во-вторых, Бог может быть назван творцом языка только в том смысле, в каком он — создатель мира. «Поэтому, — отмечает Потебня, — остается только одно предположение, что высокосовершенный язык непостижи­мыми путями сразу внушен человеку. Тем самым вся сила теории божественного создания языка сосредоточивается в утверждении превосходства первозданного языка над всеми позднейшими» [18].

Несообразность подобного вывода заключается, считает уче­ный, уже в том, что в этом случае «история языка должна быть историей его падения...», но «прогресс в языке есть явление... несомненное... потому что сущность языка, связанная с ним мысль растет и преуспевает» [19].

В критике концепций происхождения языка Потебня особо вы­деляет теорию его бессознательного происхождения, построенную на сравнении языка с организмом. Связано это было с тем, что в ее основе лежало ложное понимание вопроса о соотношении языка и мышления. Как и Н.П. Некрасов, ученый понимал ее ложность, и в то же время для него была очевидна ее привлекательность для некоторой части языковедов. [139]

Наиболее последовательными представителями данной концеп­ции были немецкие лингвисты К.Ф. Беккер (1775—1849) и А. Шлейхер (1821 — 1868). Исходной точкой теории бессознательного про­исхождения языка, которую провозглашал Беккер, было утвержде­ние о том, что всеобщая жизнь природы есть органическая жизнь, а закон развития органически построенной жизни заключен в ней самой. Человек как проявление общей жизни природы также есть организм, поэтому и язык представляет собой организм, «орга­ническое отправление жизни». Человек приходит к совершению этого отправления благодаря органам слова, которые возбуждаются духовной деятельностью, мыслью, познавательной способностью. По мысли Беккера, человек так же необходимо говорит, потому что мыслит, как необходимо дышит, будучи окружен воздухом.

Потебня, возражая Беккеру, замечает, что если уподобить обра­зование языка физиологическому процессу дыхания, то предпо­лагается существование мысли до слова, как воздуха до процесса дыхания. В своих взглядах Беккер отстаивает независимость слова от мысли, которая, по его мнению, носится над словом, но не во­площается в нем. Мысль вполне развита сама по себе, а звук слова для нее только роскошь, а не необходимость. Будучи сторонни­ком логического направления в языкознании, Беккер придержи­вался всеобщей философской грамматики, видя в языке лишь логи­ческую сторону.

В вопросе о соотношении языка и мысли близкую к Беккеру по­зицию занимал и Шлейхер, который противопоставляет сознание и язык, утверждая, что мысль может не выражаться словом. Сопо­ставляя их взгляды на происхождение языка, Потебня пришел к вы­воду, что различие между ними более мнимое, чем действительное. В отличие от Беккера, который делал ставку на логику как науку о языке, Шлейхер уповает на лингвистику, но и то и другое понима­ние природы языка, считает Потебня, легко может быть примирено со всеобщей философской грамматикой.

Анализ взглядов на происхождение языка убедил русского уче­ного в том, что положенная в их основу методология уничтожа­ет всякую возможность научного исследования вопроса. Поэтому Потебня приходит к выводу, что подходы к выяснению природы языка, его связи с мышлением следует искать не только посредст­вом лингвистических или логических средств. Логика как наука об условиях существования мысли смотрит на язык как на уже гото [140] вую вещь, и ее формальный характер противоположен реальности языкознания. Лингвистика, наоборот, изучая языковые формы, от­страняется от выявления исторической взаимосвязи между развити­ем грамматических форм и форм мысли. Поэтому, полагал Потеб­ня, следует использовать возможности целого ряда наук для изу­чения природы языка, не ограничиваясь языкознанием, логикой, метафизикой.

В этой связи он обращается к попытке, предпринятой еще Гум­больдтом, перенести решение вопроса о происхождении языка на почву психологической науки. Определяя язык как деятельность, как работу духа, как орган мысли, Гумбольдт утверждал недостаточ­ность «метафизической точки зрения» для освещения его природы. «Признание вопроса о происхождении языка вопросом психологи­ческим, — пишет Потебня, — определяет уже, где искать его реше­ния и какое именно создание языка здесь разумеется...» [20] В то же время сам ученый не однажды замечал, что психология может быть полезной при изучении языка лишь в самом широком сопряжении с историей и философией, что она важна не сама по себе, а как со­ставная часть общего взгляда на язык. Работы Потебни отличает именно научно-гуманитарный взгляд на историю и развитие языка, на его взаимосвязи с мышлением.

Наряду с идеями ассоциативной психологии, во взглядах Потеб­ни на природу языка прослеживается влияние сенсуалистической философии Дж. Локка (1632-1704). Положение английского фило­софа о том, что «нет ничего в сознании, чего бы не было раньше в ощущениях», легло в основу учения о языке русского лингвиста. Убежденность в том, что «исходная точка мысли есть восприятие явления, непосредственно действующего на чувства» [21], характери­зуют А.А. Потебню как эмпирика и. сенсуалиста.

Отталкиваясь от факта, что в основе механизма формирова­ния слова лежит процесс совершенствования восприятий человека, исходной точкой развертывания эволюции языка Потебня считает чувственный образ, создаваемый чередующимися восприятиями. Первоначально эти восприятия хаотичны, соединяются друг с дру­гом случайно, не слагаясь в определенные качества, создающие тот или иной образ. Накопление повторяющихся восприятий способст­вует «пробуждению души», которая начинает «узнавать» восприятия, классифицировать их, приводить в порядок посредством апперцеп­ции. По определению Потебни, апперцепция представляет собой [141] такое сочетание представлений, при котором вновь получаемые восприятия объясняются прежними представлениями, это есть «участие известных масс представлений в образовании новых мыслей» [22]. Закон апперцепции, основанный на выводах ассоциативной психологии, в учении о языке Потебни выступает объясняющим принципом образования человеческого слова.

Одновременно с процессом апперципирования восприятий и представлений внутренние состояния человека непроизвольно и бес­сознательно побуждают его к необходимости выражать их в звуке. Членораздельный звук, внешняя форма человеческой речи анало­гична состоянию души и по мере эволюции восприятий все более становится послушным орудием мысли. «Членораздельный звук опре­деляется тем, для чего он годится, — подчеркивает ученый, — как... чувства человека характеризовались тем развитием, основанием ко­торого они служат» [23]. Другими словами, членораздельный звук перво­начально выступает в качестве языка чувств. Это объясняет появле­ние такой части речи, как междометие, которое непосредственно выражает чувства человека. Правда, Потебня полагает, что междо­метия не могли еще составить языка, поскольку были лишены долж­ной объективности мысли, которая является необходимым условием освоения и осознания действительности.

Путь от междометия к слову, который проходит в своем разви­тии язык, обусловлен, по мнению ученого, двумя обстоятельствами: во-первых, развитием у человека самонаблюдения, рефлексивности, что связано с ослаблением чувственного напряжения и возникнове­ния «сознания звука»; и, во-вторых, социализацией человека, позво­ляющей перейти к ассоциациям звуков и испытанию понятности их на других людях, т. е. достижением «сознания содержания мысли в звуке» [24]. В результате обеспечивается тот уровень развития языка, который получил название ономатопоэтического и характеризуется тем, что здесь впервые звуками изображаются мыслимые явления, а сам язык еще лишен грамматических определений. Таким обра­зом, условиями возникновения слова, считает Потебня, являются следующие акты: определенность восприятий, ослабление чувства по мере роста опыта человека, ассоциация восприятий предмета и звука и, наконец, совокупность усилий людей в достижении пони­мания обмениваемыми звуками.

Выделение общества как той среды, где в действительности раз­вивается язык, взаимная потребность людей в понимании обусло [142] вили, считает Потебня, невольное и бессознательное создание чело­веком, помимо членораздельного звука, еще одного орудия - внут­ренней формы слова. Это понятие играет ключевую роль в потебнианской философии языка. Первоначально внутренняя форма слова выступает в работах Потебни как синоним двух понятий: этимологического значения слова и «представления» в слове. В бо­лее поздних работах он расширяет понимание внутренней формы до «способов представления внеязычного содержания» в языке, т. е. языкового значения. Если в работе «Мысль и язык» внутренняя форма есть отношение содержания мысли к сознанию и она пока­зывает, как представляется человеку его собственная мысль, то в «Записках о русской грамматике» она — средство разграничения значения слова (денотата) и его смысла.

Понятие «внутренней формы слова» в философии языка Потебни базируется на психологизированном подходе к явлениям языка, что существенно отличает его точку зрения от точки зрения Г.Г. Шпета. Противник метафизики, Шпет энергично боролся за строгую научность философии. Анализируя в своей работе «Внут­ренняя форма слова» (1927) учение о языке В. фон Гумбольдта, он пытался создать философско-лингвистическую концепцию, свобод­ную от психологизма. Понятие внутренней формы используется им для выявления и классификации разных форм и типов мыслитель­ных актов, акцентируя внимание на логических формах мышления.

В отличие от Шпета А.А. Потебня сумел посредством понятия «внутренняя форма слова» создать модель, объясняющую языковой механизм формирования новых слов и значений. Этот языковой механизм приходит в движение всякий раз, когда нужно предста­вить, понять и закрепить в индивидуальном обозначении новое явление, т.е. выразить словом новое содержание.

Потебня считал, что посредством восприятий, возникающих в процессе взаимодействия с окружающим миром, у человека возни­кает сумма представлений, отражающих разнообразные признаки явлений. Поэтому в языке любого народа можно обнаружить доста­точно большое количество слов, обозначающих разнообразные признаки одного и того же явления. Чтобы какие-либо знания стали доступны и другим в процессе общения, человек выделяет из всей совокупности один, важный на его взгляд признак, который образует ближайшее этимологическое значение слова. Оно объек­тивно по своему содержанию и составляет внутреннюю форму [143] слова, благодаря которой становится возможным установить взаи­мопонимание между людьми. Слово образуется посредством соеди­нения звука, т.е. внешней формы и этимологического значения, которое тоже есть форма, но только внутренняя. По определению ученого, внутренняя форма слова «есть отношение содержания мысли к сознанию, она показывает, как представляется человеку его собственная мысль» [25].

Внутренняя форма как объективная сторона слова делает понят­ной и доступной нашу мысль другим, способствует ее переложению на другой язык. Если на стадии ономатопоэтического развития языка внутренняя форма предстает как чувство, то в последующем развитии языка она обретает независимый от первоначального этимологического значения смысл, имеющий онтологический статус. Она как бы «абсолютно объективная истина», не требующая доказа­тельства и принимаемая всеми как основа для понимания друг друга. Происходит забвение ближайшего этимологического значе­ния, которое связано с тем, что слово стремится оторваться от срав­нительно «ничтожного представления». «Причина забвения пред­ставления в слове заключается, — по мысли Потебни, — в той функ­ции, для которой предназначено слово, - функции собирания признаков около одного, служащего центром; как скоро их собра­лось столько, что признак, выраженный в представлении, оказался несущественным, — оно забывается» [26]. Иначе говоря, слово теряет прямую связь с признаком, лежащим в его основании, и становится самостоятельным, т.е. понятием в собственном смысле. В этом заключается, по мнению Потебни, закон развития языка, что и под­крепляется выводами современной науки, подтверждающей, что «значение слова стремится к понятию, как к своему пределу» [27].

В результате развития мышления структура слова становится более сложной и представляет собой единство членораздельного звука, внутренней формы слова и абстрактного значения, выражаю­щегося понятием [28]. Слово с его внутренней формой оказывается средством перехода от слова, которое вначале есть знак очень огра­ниченного, конкретного чувственного образа, к слову, выражающе­му понятие. Следует подчеркнуть, что трактовка понятия в данном случае существенно отличается от современной его интерпретации. У Потебни понятие — это совокупность актов мысли, а не одна мысль, оно выражается в виде известного количества суждений, а не отдельного слова или словосочетания. Таким образом, процесс [144] образования понятия предстает как акт апперцепции. Исполь­зуя кантовское различение аналитических и синтетических суждений, он показывает, что разложение и синтез в акте апперцепции совокупности суждений, состоящих из образов и представле­ний, есть «аналитическое познание образа», образующее понятие. С помощью апперцепции человек не только сознает свою мысль, но и вырабатывает идею необходимости, закона, уготовляя путь к научному познанию.

Эволюция слова от средства выражения чувств к средству выра­жения понятий представляет собой детально продуманную концеп­цию природы языка, описывающую его происхождение как само­порождение духовного мира человека. Потебня считает, что с обра­зованием слова «человек невольно и бессознательно создает себе орудие понимания, именно членораздельный звук и его внутрен­нюю форму, на первый взгляд непостижимо простые сравнительно с важностью того, что посредством их достигается» [29]. Благодаря этому отчасти бессознательному, в силу его чувственной основы, процессу, а также присутствию сознательного начала, выражающе­гося в рефлексии человеком своих восприятий, «к возбуждениям мысли, какие уединенный человек получает от внешней природы, в обществе присоединяется новое, ближайшим образом сродное с его собственною природою, именно слово» [30].

Теория, разработанная Потебней, противостоит концепциям со­знательно-намеренного и бессознательного происхождения языка, попыткам найти божественное его начало. Одновременно он пре­одолевает умозрительность гумбольдтовских построений. Свои рас­суждения Потебня строит на научной основе, используя достижения психологической и лингвистической наук, а также демонстрирует уверенное применение философского метода в решении постав­ленной научной проблемы. Широкая научная эрудиция в синтезе с философским мышлением позволила выдающемуся русскому лингвисту осуществить попытку решения фундаментального во­проса, логично вытекающего из рассмотрения природы языка, — вопроса о соотношении языка и мысли.

Осмысление той или иной философско-научной концепции языка предполагает отыскание «единого одухотворяющего центра» всей теоретической системы. Некоторые авторы совершенно спра­ведливо отмечают, что таким центром в теории Потебни является принцип «всепроникающей семантичности». Никто из его предше [145] ственников не сумел поставить изучение исторической семантики русского языка на широкую культурно-историческую и философско-лингвистическую основу [31]. Выявление эволюции значений слов составляет основное содержание всего творчества Потебни. В своих философско-лингвистических исследованиях он разрабатывает во­просы истории мышления в его связи с языком, стремясь выявить семантическую основу осознания человеком объективного мира.

Решение проблемы языкового значения ученый видит во всесто­роннем изучении соотношения языка и мышления. Симптоматично, что и его программная работа, определившая главные направления научного поиска, получила название «Мысль и язык». На обширном лингвистическом материале ученый прослеживает процесс развития и взаимодействия мысли и языка. Он делает вывод, что «со времен Вильгельма Гумбольдта все, серьезно занимающиеся высшими зада­чами языкознания, пришли к убеждению, что мысль и язык неразде­лимы, что язык без мысли так же невозможен, как мысль без языка; что то и другое относятся друг к другу как душа и тело, сила и функ­ция, сущность (содержание) и форма» [32].

Потебня считал, что способы и методы установления соотно­шения между языком и мышлением всецело детерминируют весь последующий ход исследований. От позиции в решении данного вопроса зависит решение других и вопросов и, прежде всего, выяв­ление познавательных возможностей языка.

В доминировавших до середины XIX века логико-философских и лингвистических теориях язык рассматривался как пассивное средство выражения мысли. Эти теории не интересовал способ, каким осуществляется воплощение в языке мысли. Язык признавал­ся тождественным мышлению или же под давлением фактов наде­лялся «особыми законами», не имеющими оснований в мышлении. Так, Ф.И. Буслаев, к которому с большим уважением относился Потебня, считал, что язык имеет «сверх законов мышления» свои особые «законы сочетания звуков» [33].

Потебня показал, что научное решение проблемы соотношения языка и мышления связано с их изучением как исторически разви­вающихся явлений. Между ними имеется тесная взаимосвязь и вза­имозависимость, но отнюдь не тождество. Со времен Аристотеля предпринимались попытки установить изоморфизм языка и мыш­ления. Главным предметом лингвистических споров был вопрос о соотношении языка и мышления, соответствии форм мысли и [146] языковых форм. Потебня, доказывая их взаимосвязь, последователь­но проводил линию на отсутствие тождественности между мыслью и языком. Его понимание языка как условия осуществления мыш­ления и как средства, позволяющего хранить мысли, сформиро­ванные в процессе мышления, а также передавать их позволило ученому избежать отождествления мышления и языка, найти вер­ный путь решения центрального вопроса философии языка.

Значение языка в истории человеческой мысли определяется тем, пишет Потебня, что «язык есть переход от бессознательности к созна­нию» [34]. Сознательная умственная деятельность без языка невозмож­на, так как она предполагает понятия, а они образуются посредст­вом слова. Хотя по отношению к мышлению, взятому в совокупности всех его форм, язык вторичен, однако по отношению к сознательной умственной деятельности язык есть «первое по времени событие» [35].

А.А. Потебня считает ошибочным мнение, будто языки явля­ются только средством обозначения мысли уже готовой, образо­вавшейся помимо их, как действительно думали в XIX , а отчасти и в XX веке. Языки, убежден ученый, как «средства преобразования первоначальных доязычных элементов мысли» могут быть названы «средствами создания мысли» [36].

Поскольку разные языки осуществляют преобразование и чле­нение доязычной мысли по-разному, характер конкретного языка обусловливает ее содержание. Потебня сравнивает влияние языка на мысль с воздействием глаза на зрение: «Подобно тому как малей­шие изменения в устройстве глаза и деятельности зрительных нер­вов неизбежно дает другие восприятия и этим влияет на все миро­созерцание человека, так каждая мелочь в устройстве языка должна давать без нашего ведома свои особые комбинации элементов мысли. Влияние мелочи языка на мысль в своем роде единственно и ничем не заменимо» [37].

Как исследования самого Потебни, так и современные лингви­стические изыскания доказывают, что язык оказывает огромное воздействие на формирование менталитета народа. Но язык не только влияет на мысль, считает Потебня, но выступает также могущественным средством дальнейшего развития мысли и сущест­венным условием ее совершенствования. Уже одно то, что «в языке человек объективирует свою мысль и благодаря этому имеет воз­можность задерживать перед собою и подвергать обработке эту мысль» [38], служит ее дальнейшему развитию и совершенствованию. [147]

В течение веков под влиянием действующей на него мысли язык и сам изменяется и подготовляет появление более высоких ее форм. «Мысль, — пишет Потебня, — для преображения в высшие формы нуждается в символах языка» [39]. Движущей силой в развитии языка выступают потребности мысли. «Мысль должна развиваться, стало быть, и язык должен расти» [40]. Народ, уверен ученый, беспре­станно переделывает язык, применяя его к изменчивым потребно­стям своей мысли.

Взаимосвязь языка и мышления Потебня рассматривает через призму противоположности объективного и субъективного, которая имеет место с самого рождения слова. Прежде всего существуют объекты мышления - предметы объективной действительности, а также взаимоотношения между ними, которые влияют на органы чувств и являются причиной возникновения процесса мышления, а также образов и понятий как продуктов этого мыслительного про­цесса. Наряду с объектами мышления Потебня выделяет и субъекты мышления — конкретных людей, которые выступают уже не толь­ко продуктами природы, но и как члены социальных общностей. На начальном этапе развития человеческого общества объекты и субъекты мышления совпадали, но затем человек начинает выде­лять себя из природы, объективировать через мышление окружаю­щий его мир.

Процесс мышления в понимании ученого-лингвиста выступает своего рода проекцией деятельности субъекта на внешний объект познания, результатом чего является образ познаваемых предметов и понятий о них. «Чувственный образ, — пишет Потебня, — исход­ная форма мышления — вместе и субъективен, потому что есть ре­зультат нам исключительно принадлежащей деятельности и в каж­дой душе слагается иначе, и объективен, потому что является при таких, а не других внешних возбуждениях и проецируется душою» [41]. Сочетание в чувственном образе субъективного и объективного моментов делает возможным процесс понимания, который осу­ществляется через язык, служащий «средним звеном между миром познаваемых предметов и познающим лицом» и в этом смысле совмещающим «в себе объективность и субъективность» [42]. Благода­ря языку, мысль перестает быть исключительной принадлежностью одного лица и становится достоянием многих. Слово выступает в функции посредника между людьми и обеспечивает взаимопони­мание между ними. [148]

Противоречия объективного и субъективного, считает Потебня, проявляется не только в том, что язык выступает посредником между человеком и миром. Ученый видит его и в том, как язык по­могает человеку осваивать мир. Он отмечает, что «объективность (согласие мысли с ее предметом) остается постоянною целью уси­лий человека. Прежде всего человек приближается к этой цели субъективным путем языка, потом — он старается выделить и эту субъективность и по возможности освободить от нее предмет, хотя бы даже заменяя ее на другую, то есть личную. Такая замена незави­симо от своей конечной цели есть уже великое дело языка, потому что она ведет не только к познанию мира, но и самого себя» [43].

Еще одна важная сторона соотношения языка и мысли, по его мнению, проявляется в том, что посредством языка осуществляется объективирование мысли. «При помощи слова, — пишет Потебня, — создаются абстракции, необходимые для дальнейших успехов мыс­ли, но вместе с тем служащие источником заблуждений» [44]. Что каса­ется роли абстракций, отвлеченных понятий в познании, то влия­ние их несомненно, так как они намечают русло для течения мысли. Хорошо известно, что вся система обучения строится на использовании познавательных возможностей абстракции, создава­емых при помощи языка. Человек, усваивающий эти абстракции, уже может оперировать с непосредственно окружающим его миром. Он ему дан в виде обобщенного, абстрактного содержания его мысли, воплощенной в языковом материале. Наличие в мире зако­нов, причинно-следственных связей, пространственно-временных отношений, а также случайных событий, т.е. онтология мира, зада­ется языком, а не устанавливается независимо и до него.

На истории языка Потебня показал, что врожденных категорий пространства, времени и других человек не имеет, что они не суще­ствуют a priori , безотносительно к человеческому опыту. То. что в пространстве и во времени существуют объекты и вещи, находя­щиеся между собой в причинно-следственных связях, ни у кого не вызывает сомнения, однако эти понятия суть не что иное, как кон­структы языка. Сами же категории не даются непосредственным восприятием, они результат исторического развития мышления.

Вместе с тем Потебня справедливо отмечает и негативную роль подобных абстракций как источника заблуждений. Проистекает она из того обстоятельства, что «объективно существующее слово есть сущность вещи; что оно относится к вещи так, как двойник [149] и спутник к нашему „Я"» [45]. На этом заблуждении построены различ­ного рода верования в то, что имя важнее вещи; обычай скрывать имя от злых людей; давать ребенку имя, охраняющее его; разные за­говоры и многое другое, основанное на вере в силу слова. Во мно­гих своих лингвистических исследованиях он приводит многочисленные примеры, предвосхищая размышления П.А. Флоренского о магии слова.

Будучи убежденным в том, что никакая работа мышления невоз­можна без участия языка, Потебня в работе «Из записок по русской грамматике» обращается к выяснению роли грамматических катего­рий как форм мышления и познания. Он разрабатывает учение о речи или, как он уточняет, речи-мысли, суть которого в том, что человеческая мысль удовлетворяет потребность познания и по­нимания действительности не только в искусстве, науке, но и в раз­витии речи, ее грамматических категорий. «Знания, - пишет уче­ный, — имеют формы, которые зависят от форм языка, образующих и образуемых; таковы слово, предложение, часть речи... С измене­нием грамматических разрядов изменяются и разряды мысли» [46]. Связь мыслительной деятельности с речью выражается в особой роли выполняемой частями речи в предложении. Существитель­ное — та форма мысли, посредством которой человек апперци­пирует субстанциальность вещей, глагол из сырого материала ощу­щений переводит в грамматическую форму действие, силу. Предложение, таким образом, предстает как микрокосм мысли. Каково строение предложения — таково и строение мысли.

Предложение как бытийственная форма речи представляет собой единство прежде всего имени существительного и глагола как двух основных форм мышления — именной и глагольной. Появ­ление в процессе эволюции языка новых грамматических катего­рий оказывает свое влияние на доминирование той или иной формы мысли и на ее воплощение в речи человека. Создав особую грамматическую категорию прилагательного, язык тем самым огра­ничил сферу существительного, занимаемую в сознании человека категорией субстанции, способствовал устранению из мышления субстанций, ставших мнимыми [47].

Еще более этот процесс усилился после выделения из синкре­тизма первобытного слова такой части речи, как глагол, который все более и более развивает отвлеченность мысли, обозначая дейст­вие, процесс. Глагол, по Потебне, это высшая, наиболее отвлечен [150] ная, конструктивная и прогрессирующая категория языка. С выделе­нием глагола был связан переход от именного строя предложения к глагольному. Это означало большую логическую концентрацию речи, устранение раздробленности в предложении и мыслительном акте, оформление надлежащей связности и единства в языке.

Прослеживая на материале истории языка развитие частей речи, Потебня приходит к философскому выводу о том, что эволю­ция частей речи — это эволюция категорий гносеологии. Закон эво­люции мысли состоит в том, что с изменением грамматических форм в языке изменяются и формы мысли. Ученый провозглашает «умирание» субстанциального взгляда на мир в связи с доминирую­щим развитием глагольных форм в языке, языковая модель которых отражает энергийное восприятие мира и бытийность его субъек­та — человека. Это означает переход от мира бессвязных сущностей к миру целостному, объединенному универсальными изменениями и общим ходом процессов в объективном мире. Идея усиления гла­гольности в русском языке была развита Д.Н. Овсянико-Куликовским (1853-1920), философско-лингвистическое учение которого о языковом субъекте опирается на этот вывод Потебни.

В психологическом направлении философии языка едва ли не главное содержание составляет учение о познании. Как отмечал один из учеников Потебни, А.Г. Горнфельд, теория Потебни «наскозь познавательна», что обусловлено центральной постановкой в ней вопроса о соотношении языка и мысли. Ученый считал, что необходимо «показать на деле участие слова в образовании после­довательного ряда систем, обнимающих отношение личности к природе» [48]. В познании окружающего мира, природы человек обре­тает знание не посредством «прикасания к предметам внешней при­роды непосредственно», а с помощью изучения произведений чело­веческого духа, которое «выражается в непрерывном изменении взглядов человека на явления природы» [49]. Познавательная сила че­ловеческого духа кроется «не в физиологической подготовке, кото­рая, несомненно, существует в смысле наследственного накопления известных особенностей, наклонности к умозрению, а в том, что между познающим и познаваемым ложится предание или приобре­таемое случайно, или сообщаемое систематически» [50].

Возможность познания, обретаемая посредством изучения слов, а не путем непосредственного обращения к внешнему миру, осно­вана, по мнению Потебни, на общечеловеческом убеждении, что [151] «настоящее, понимаемое другим, объективно существующее слово есть сущность вещи» [51]. Поэтому метафизика, стремясь проникнуть в сущность вещей, скрытую за явлениями, сосредоточивает, как от­мечал Д.Н. Овсянико-Куликовский, умственные усилия в области «субстанциальности», подготовленной развитием языка.

Одновременно Потебня признает, что содержание научного зна­ния не всецело вытекает из работы человеческой мысли, но это лишь доказывает принадлежность слова двум мирам — сознанию и природе, подтверждает его бытийное наполнение. Для человека очень важно иметь перед собой «мысль как внешний предмет, дру­гими словами — объективировать ее, и тем более это нужно, чем слабее мыслительная сила или, что то же, чем сложнее самая работа мысли» [52]. Слово стоит между человеком и природой, выступает той объективированной формой, с помощью которой он получает воз­можность лицезреть собственную мысль о мире, осуществлять на­полнение ее содержанием на основе суммы прежних представле­ний. Глубина познания мира зависит от возможностей апперцеп­ции человека, т. е. от того, насколько полно будет осуществлено разложение, сравнение, синтезирование имеющихся у него пред­ставлений и суждений. Чем сложнее процесс апперципирования, участия в нем не только прежних представлений, но и суждений, тем сложнее работа мысли и получаемые в итоге знания. В слове человек приходит к сознанию бытия, к знанию предмета.

Наделение языка самостоятельным бытием вытекало у А.А. Потебни из анализа естественной эволюции слова, как следствие того, что мысль, отчуждаясь от субъективного, индивидуального, начи­нает в материи языка вести самостоятельное существование. Бла­годаря языку, человек опосредованным образом добывает знания о природе и о самом себе. Предметное содержание значения предо­ставляет человеку возможность идеального преобразования дейст­вительности. В освоении мира внутренняя форма слова играет важнейшую роль, поскольку она является той отправной точкой, которая выступает мыслеобразующим принципом познавательной деятельности человека.

В своих исследованиях ученый большое значение придавал тем познавательным возможностям, которые были связаны с анализом роли внутренней формы слова в языковой деятельности человека. Изучение вопроса о соотношении языка и мышления позволило выявить роль внутренней формы как способа мышления, средства [152] организации мыслительной деятельности человека. На конкретно-научном материале лингвистических исследований Потебня пока­зал ее значение в видоизменении и совершенствовании работы мышления на основе апперцепции, способствующей переходу от оперирования образами к оперированию суждениями и понятиями. Внутренняя форма представляет собой, как доказал ученый, сквоз­ное формирующее начало, обеспечивающее людям возможность понимать друг друга. На основе внутренней формы язык народа обретает свой особый, отличный от других языков, строй мысли.

Сузив понятие внутренней формы до его применения отно­сительно слова, Потебня стремился показать значение каждого от­дельного слова для мышления человека. Скрупулезный анализ об­ширного лингвистического материала, его философское осмысление позволили сделать вывод, что внутренняя форма каждого из слов по-своему направляет мысль. В разных сферах человеческой деятельности влияние внутренней формы проявляется специфиче­ски: в искусстве слово производит известное субъективное настро­ение, в науке — создает новое суждение в целях более глубокого осмысления необходимости, закона.

С одной стороны, внутренняя форма как форма познания ото­бражает наиболее существенный объективный признак обозначае­мого предмета, что позволяет за массой случайного и второстепен­ного выделить существенное. «Внутренняя форма, — отмечает уче­ный, — есть... один из признаков, преобладающий над всеми остальными» [53]. Она та объективная сторона слова, которая состав­ляет его главное содержание, указывает на него. Но содержание мысли имеет значение не само по себе, а как форма, посредством которой оно становится достоянием сознания человека. В этом смысле значение внутренней формы слова определяется тем, что она выступает как знак готовой мысли.

Потебня диалектически решает вопрос о взаимосвязи содержа­ния и формы, что позволило ему выявить роль языка в процессе познания. Язык есть живой организм, который тесно связан с мыс­ленным содержанием. Он постоянно изменяется и, разрушая преж­ние формы, создает новые, необходимые для выражения нового содержания. В современных исследованиях положения о взаимосвя­зи и взаимовлиянии формы и содержания, высказанные Потебней, получили свое подтверждение. В них отмечается, что содержание слова не свободно от влияния той формы, в которой оно возникает [153] и существует, имеет место возможность модифицирования содержа­ния под влиянием формальных факторов и обратного воздействия форм языка на их содержание [54].

С другой стороны, гносеологическая ценность понятия «внут­ренняя форма слова» состоит в том, что оно выступает как способ, каким мысль достигает более полного знания о предмете. Потебня отмечает, что внутренняя форма слова дает направление мысли, является способом развития значений, не назначая пределов пони­манию слова [55]. Конечно, обычно люди не обращают внимания ни на языковое оформление мыслей, ни на внутреннюю форму слова. Но если не всегда, то довольно часто сознательно или бессознатель­но определенные языковые выражения вызывают у них те или иные ассоциации, вполне заданное направление течения мысли. Это обу­словлено тем, что благодаря внутренней форме, те или иные слова приобретают знаковый характер и, соответственно, способствуют возникновению идентичной реакции людей на явления, обозначае­мые данными словами или суждениями.

Внутренняя форма слова выполняет важную роль в процессе по­нимания человеком самого себя и другого. В работе «Психология поэтического и прозаического мышления», представляющей восста­новленный его учениками по студенческим конспектам курс лекций, прочитанный Потебней, развивается гумбольдтовский тезис о том, что всякое понимание есть вместе с тем непонимание, всякое согласие в мыслях — вместе несогласие, то есть понимание по-своему. У каждого человека, шутит ученый, на носу свои очки, у одних они лучше, у других — хуже. Основой как понимания, так и непонимания выступает внутренняя форма слова, которая, в зависимости от степени ее образности или, наоборот, степени забвения внутренней формы, либо способствует взаимопониманию, либо превращает в разговор слепого с глухим.

Различия в понимании одной и той же словесно выраженной мысли у говорящего и слушающего приводит А.А. Потебню к выво­ду о нетождественности понимания вообще. Ученый определил условия понимания, в качестве которых он рассматривал: закреп­ление за словом определенного значения, наличие внутренней формы, накопленные традиции использования выражений, а также опыт ассоциирования.

Следует подчеркнуть, что проблема понимания, в трактовке Потебни, привлекла в середине XX века внимание М.М. Бахтина , [154] который считал, что она раскрывает сущность диалога. В архивных записях Бахтина к «Проблеме речевых жанров» выделяются наибо­лее важные в этом отношении мысли Потебни: «Понимание не повторяет, не дублирует говорящего, оно создает свое представление, свое содержание; и говорящий и понимающий остаются каждый в своем собственном мире; слово дает только направление, острие конуса. Между тем говорящий и понимающий вовсе не остаются каждый в своем собственном мире; напротив, они сходятся в новом, третьем мире, мире общения, они обращаются друг к другу, всту­пают в активные диалогические отношения. Понимание всегда чревато ответом» [56]. Основу диалога составляет внутренняя форма слова, посредством которой люди находят точки взаимопонима­ния и согласия.

Специфическое для психологического направления понимание языка как активного начала обусловило подход к познанию как к процессу, представляющему «бесконечное снимание покровов истины» [57]. Активная и динамичная природа языка сообщает подвижность и динамичность мысли. «Если бы язык был выражением готовой, уже сложившейся мысли, — пишет Потебня, — то он имел бы значение только для своего создателя» [58]. Человека характери­зует не знание истины, а стремление, любовь к ней, убеждение в ее бытии. Поэтому познание предстает как никогда не прекращающая­ся работа духа, осуществляемая в тесном взаимодействии с деятель­ностью языка. На примере научного познания он показывает его неисчерпаемость: «чем лучше понимаем научный факт, тем более поражаемся неполнотою его разработки» [59]. Убеждение в безграничности познания было свойственно и научной деятельности ученого-языковеда, который неустанным научным поиском стре­мился к добыванию все новых и новых истин, не останавливаясь и не зацикливаясь на однажды достигнутом. Все его творчество, как и предмет исследования — язык, энергийно.

Познавательный процесс в психологическом направлении ис­следуется прежде всего с точки зрения соотношения в языке чувст­венного образа и абстрактного значения. Это соотношение носит исторический характер и в зависимости от роли в нем образа или значения определяет ту или иную форму познания — мифологиче­скую, поэтическую или научную.

Исходной формой познания и мышления людей, считает Потебня, выступает миф, которому присуща нерасчлененность [155] образной и понятийной стороны в языке. Мифологическое мыш­ление не является принадлежностью какого-либо времени, оно свойственно людям всех времен, стоящим на определенной сту­пени развития мысли. Оно возникает тогда, когда уже есть язык, который объективирует мысль, служит средством образования общих понятий. Миф, по мысли ученого, — это такое отражение и объяснение явлений материального мира, которое кажется лю­дям наиболее соответствующим действительности. Миф представ­ляет собой веру в объективное существование личной мысли, когда индивидуальное видение образа, долженствующего объяс­нить явление, переносится на самое явление. Мифическое мышле­ние человека отличается построением умозаключения посредст­вом простого сравнения.

В образовании мифов слово играет ключевую роль. «Миф есть словесное выражение такого объяснения (апперцепции), при ко­торой, - считает Потебня, — объясняющему образу, имеющему только субъективное значение, приписывается объективность, дей­ствительное бытие в объясняемом» [60]. Опираясь на собственные исследования, ученый анализирует механизм формирования мифо­логического сознания, построенного на сближении образа и значе­ния в слове. Источник мифа заключается в таком развитии мышле­ния, когда явственно не разграничивается субъективное познание от объективных источников, отождествляются образ и вещь, внут­реннее и внешнее, объясняющее и объясняемое [61].

Помимо мифов, построенных на сравнении, объясняющих одни предметы при помощи других и составляющих основу на­родного творчества и его поэтический характер, Потебня выделяет также религиозные мифы, предметом которых являются «деяния высших человека существ, управляющих миром и человеком и во всех мифологиях относимых преимущественно к небу» [62]. Для уче­ного мифологическое мышление представляло собой «единствен­но возможное, необходимое, разумное», которое, как он с полным на то основанием отмечал, «свойственно не одному какому-либо времени, а людям всех времен, стоящим на известной степени развития мысли; оно формально, т.е. не исключает никакого содержания: ни религиозного, ни философского, ни научного» [63]. Современные исследования показывают, что обращение к мифо­творчеству есть реакция на позитивизм, стремление противо­поставить рациональным отвлеченным построениям синкретиче [156] ское единство слова и мира, магию имени. По мнению известного современного философа А.В. Гулыги, миф не утратил своей актуальности даже и в конце XX века. «Как форма знания миф абсо­лютно архаичен, как повеление к действию он не исчерпал свои возможности» [64]. Мысль о мифе как сфере полного тождества слова и бытия, образа и значения получила свое развитие в фило­софии имени.

Совершенствование познавательной деятельности человека при­водит к возникновению поэтического и научного мышления, отли­чия которых от мифа в том, что в них отчетливо проступает субъек­тивный характер мифического познания. Прогресс познания, свя­занный с преодолением мифологического представления о мире, связывал Потебня с появлением метафоры «в смысле сознания разнородности образа и значения» [65]. Метафоричность, по его мне­нию, начинается одновременно со способностью человека осозна­вать различие между субъективным началом познающей мысли и действительностью, объектом.

Исходя из того, что мысль наша по содержанию есть или образ, или понятие, Потебня разграничивает образное (поэтическое) и понятийное (прозаическое или научное) мышление. С точки зрения ученого, поэзия и наука — это основные формы познания при помощи слова, причем «не какие-нибудь временные формы мысли, от которых человечество может отделаться с развитием, а постоян­ные, находящиеся в известном взаимодействии» [66].

Рассматривая поэзию как особый вид познания, незамени­мый никаким другим видом познания, Потебня по аналогии срав­нивал ее с наукой, указывая на общность их целей, на их взаимо­действие в прогрессе человечества. Относя поэзию и науку к теоретической деятельности, он видел их задачу в духовном развитии человека.

Первые, подлинно осознанные шаги познания, связаны с поэ­тическим восприятием мира. Оно опережает научное мышление в своем развитии и предшествует ему. Поэзия, пишет Потебня, является «могущественным донаучным средством познания при­роды, человека и общества. Она указывает цели науке, всегда на­ходится впереди нее и незаменима ею вовеки» [67]. Научное позна­ние всегда уже и беднее поэтического и самой действительности, поскольку исследует лишь какую-либо одну ее сторону. Птица, например, имеет симметричное строение тела — это научная ис [157] тина, но лишь этим не исчерпывается все представление о птице. Он подчеркивает, что научный факт, научная истина — это всего лишь точка, через которую можно провести бесконечное множество кривых, замыкающих собою одну плоскость. А сколько же надо таких кривых, если учесть множество плоскостей? К тому же нельзя не видеть того, что закон, научная истина — неподвиж­ны, а живое явление, действительность — изменчивы. И заключает, что здесь гибкость, эластичность и всеобъемлемость поэтического образа имеет свои преимущества. Разложить поэтический образ на научные уравнения одноплоскостного плана невозможно, потому что истинность и глубина его могут измеряться лишь самой дей­ствительностью.

Потебня в полной мере осознавал сложность перехода от поэ­тического освоения мира к научному. Он отмечал, что наука выте­кает не прямо из поэзии, а из приготовленной ею мысли, которая «стремится внести связь и законченность в разнообразие чувствен­ных данных» [68]. Развивая это положение, ученый делает вывод, что научное познание мира, в свою очередь, дает толчок к новому поэ­тическому обобщению. Таким образом, поэзия постоянно служит источником науки, которая, в свою очередь, поднимает поэзию на качественно новый уровень.

Взаимодействие между поэтическим и научным мышлением По­тебня представляет себе не бесконфликтно. Он отмечает наличие извечных споров между ними, борьбу за границы сфер влияния и существования и обращает внимание на необходимость установления между ними нормальных отношений, равновесия, что пойдет только на пользу человечеству. Научное восприятие мира в работе «Мысль и язык» оценивается как отвлеченное, имеющее идеальный вид. Для него характерно забвение внутренней формы, на место чувственного образа приходит абстрактное понятие, по­средством которого осуществляется «сгущение» мысли, т.е. созда­ние возможности движения большим мысленным массам. И чем успешнее идет обобщение и углубление, к которому мысль направ­ляется словом, чем более содержания впитывает слово, тем менее необходима первоначальная точка отправления мыслей — внут­ренняя форма.

В стремлении к постижению мира наука пытается отождест­вить свои представления с его логическими закономерностями. В результате она, используя аналитические суждения, «раздробляет [158] мир, чтобы сызнова сложить его в стройную систему понятий; но эта цель удаляется по мере приближения к ней, система рушит­ся от всякого не вошедшего в нее факта, а число фактов не может быть исчерпано» [69]. Потебня видит возможность создания целост­ной системы научного знания на основе гармонии науки и поэ­зии. Он подчеркивает, что «какой бы отвлеченности и глубины ни достигла наша мысль, она не отделяется от необходимости возвра­щаться, как бы для освежения, к своей исходной точке, пред­ставлению» [70]. Поэзия за счет использования синтетических суж­дений позволяет вернуться к целостности конкретного, чувст­венного представления и достичь совершенства и законченности. Поэтому ученый предлагает свой путь к истине, который включает в себя следующие этапы: во-первых, создание поэтического обра­за, в котором будет представлена действительность, удовлетво­ряющая стремление к целостности и совершенству; во-вторых, процесс научного осмысления и анализа, разложения на отвлечен­ные понятия; в-третьих, создание нового поэтического видения мира как следствие неудовлетворенности неполнотой познания и стремления к целостности; в-четвертых, новый научный анализ и т. д. - до бесконечности.

Таким образом, действительность является общим объектом для поэтического и научного познания. И наука, и поэзия стремятся найти связь и законченность в разнообразии чувственных данных о природе, получаемых человеком, и зафиксировать их в языке. Было бы упрощением, считает Потебня, рассматривать и науку, и поэзию только как «подражание природе». Ведь и поэзия, и наука оперируют условными категориями, в которых важную роль играет мировосприятие ученого и поэта.

Антропоморфичное понимание природы категорий проясняет, почему Потебня негативно отнесся к положениям диссертации Н.Г. Чернышевского «Об эстетическом отношении к действитель­ности», которую рассматривал как «плод печального недоразумения» [71]. Ученый считал, что «искусство имеет своим предметом природу в обширнейшем смысле этого слова, но оно есть не не­посредственное отражение природы в душе, а известное видоизме­нение этого отражения. Между произведением искусства и приро­дою стоит мысль человека...» [72].

В такой трактовке искусство выступает способом познания, где слово играет важнейшую роль, а главной задачей искусства про [159] возглашается поучение и наставление. Акцент на языковом интел­лектуализме, что свойственно представителям психологического направления, вызывал и продолжает вызывать критику в свой адрес. Она связана с непризнанием чисто интеллектуального понимания Потебней и его последователями природы искусства, в соответ­ствии с которым «искусство требует только работы ума, работы мысли, все остальное есть случайное и побочное явление в психо­логии искусства» [73]. В диссертации «Психология искусства», защи­щенной в 1925 году, советский психолог Л.С. Выготский отмечал, что для взглядов потебнианцев характерна недооценка эмоциональ­ной стороны художественного произведения, преувеличение интел­лектуальной роли искусства, что вытекало из недостатков старой ассоциативной психологической теории, под влиянием которой на­ходился как сам языковед, так и его ученики [74].

Размышления А.А. Потебни о роли слова как органа мысли и непременного условия понимания человеком мира и самого себя как символа и художественного произведения нашли отклик в раз­нообразных философско-лингвистических и эстетических концеп­циях, а также в работах его учеников по психологии творчества. Психологическое направление в философии языка, заложенное тру­дами Потебни, получило свое развитие в харьковской школе его последователей, особенно в трудах известного ученого и публи­циста, академика Д.Н. Овсянико-Куликовского, который занимался вопросами теории и психологии творчества.

Вклад Потебни в развитие философии языка трудно переоце­нить. Его значение состоит в том, что он заложил основы нового направления в развитии языкознания, которое во многом опреде­лило эффективность философско-лингвистических исследований в России. Научно обоснованный вывод о психологической основе развития мышления и языка в полной мере подтвержден совре­менной лингвистикой: «человеческая речь имеет глубокие связи не только с законами правильного мышления, едиными для всего человечества, но также со способами практического рассуждения... Эта область мышления... изучается не столько логиками, сколько психологами» [75]. В рамках психологического направления Потебне удалось объединить достижения целого ряда наук, благодаря чему философия языка из области спекулятивной совершила переход в область научного подхода к решению философско-лингвистиче­ских проблем. [160]

[1] См.: Постовалова В.И. Язык как деятельность: Опыт интерпретации кон­цепции В. Гумбольдта. М., 1982. С. 6.

[2]Гумбольдт В. Избр. труды по языкознанию. М., 1984. С. 68.

[3] Там же. С. 75

[4]Потебня А. А. Мысль и язык // Потебня А. А. Слово и миф. М., 1989. С. 156.

[5] Там же. С. 38.

[6] Там же. С. 71.

[7]Шпет Г. Г. Эстетические фрагменты // Шпет Г. Г. Соч. М., 1989- С. 447.

[8]Потебня А. А. Автобиографическое письмо // Потебня А. А. Слово и миф. С. 12.

[9]Потебня А. А. Мысль и язык. С. 50.

[10] Цит. по: Ветухов А. Александр Афанасьевич Потебня // Русский филоло­гический вестник. Варшава, 1898. № 1—2. С. 67.

[11]Харциев В.И. Новый труд по истории языка и мысли А.А. Потебни // Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. Т. 4. Вып. 2. М., 1977. С. 367.

[12]Потебня А.А. Из записок по теории словесности // Потебня А.А. Теоре­тическая поэтика. С. 116.

[13] Цит. по: Пресняков О.П. Поэтика познания и творчества. М., 1980. С. 192.

[14]Потебня А. А. Мысль и язык. С. 61.

[15] Там же. С. 111.

[16]Выготский Л.С. Мышление и речь // Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1982. Т. 2. С. 298.

[17]Потебня А. А. Мысль и язык. С. 20.

[18] Там же. С. 22.

[19] Там же. С. 23.

[20] Там же. С. 53.

[21]Потебня А. А. Мысль и язык // Потебня А. А. Эстетика и поэтика. С. 202.

[22]Потебня А. А. Мысль и язык // Потебня А. А. Слово и миф. С. 109.

[23] Там же. С. 88.

[24] Там же. С. 97.

[25] Там же. С. 98.

[26]Потебня А. А. Психология поэтического и прозаического мышления // Потебня А. А. Слово и миф. С. 223.

[27]Степанов Ю. С. Основы общего языкознания. М., 1975. С. 11.

[28]Потебня А. А. Мысль и язык // Потебня А. А. Слово и миф. С. 160—165.

[29] Там же. С. 125.

[30] Там же.

[31] См.: Виноградов В. В. История русских лингвистических учений. С. 94.

[32]Потебня А.А. Из записок по теории словесности // Потебня А.А. Слово и миф. С. 252.

[33] См.: Буслаев Ф. И. Историческая грамматика русского языка. М., 1959.

[34]Потебня А. А. Мысль и язык // Потебня А. А. Эстетика и поэтика. С. 69.

[35]Потебня А. А. Язык и народность // Потебня А. А. Эстетика и поэтика. С. 69.

[36] Там же. С. 258.

[37] Там же. С. 259-260.

[38]Потебня А.А. Из записок по теории словесности // Потебня А.А. Эсте­тика и поэтика. С. 541.

[39] Там же. С. 442.

[40]Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Ч. I —И. М., 1958. С. 57.

[41]Потебня А. А. Мысль и язык // Потебня А. А. Слово и миф. С. 156.

[42] Там же. С. 41.

[43] Там же. С. 43.

[44]Потебня А.А. Из записок по теории словесности // Потебня А.А. Слово и миф. С. 239.

[45] Там же. С. 238.

[46] Цит. по: Ветухов А. Александр Афанасьевич Потебня. С. 64.

[47] См.: Овсянико-Куликовский Д.Н. А.А. Потебня как языковед-мыслитель. Киев, 1893. С. 53.

[48]Потебня А. А. Мысль и язык // Потебня А А. Слово и миф. С. 141.

[49]Потебня А.А. Психология поэтического и прозаического мышления // Потебня А.А. Слово и миф. С. 207.

[50] Там же.

[51]Потебня А.А. Из записок по теории словесности // Потебня А.А. Слово и миф. С. 238.

[52]Потебня А. А. Психология поэтического и прозаического мышления // Потебня А. А. Слово и миф. С. 213.

[53] Там же. С. 130.

[54] См.: Теория познания: В 4 т. М., 1995. Т. 2. С. 297.

[55] См.: Потебня А. А. Мысль и язык // Потебня А. А. Слово и миф. С. 166.

[56]Бахтин М. М. Собр. соч. Т. 5. М., 1996. С. 209.

[57]Потебня А.А. Из записок по теории словесности // Потебня А.А. Слово и миф. С. 238.

[58]Потебня А.А. Психология поэтического и прозаического мышления // Там же. С. 227.

[59]Потебня А. А. Мысль и язык // Там же. С. 180.

[60] Там же. С. 259.

[61] См.: Там же. С. 273.

[62]Потебня А.А. Из записок по теории словесности // Потебня А.А. Эсте­тика и поэтика. С. 447.

[63] Там же. С. 433.

[64]Гулыга А. Миф как философская проблема // Античная культура и со­временная наука. М., 1985. С. 273.

[65]Потебня А. А. Из записок по теории словесности // Потебня А. А. Эсте­тика и поэтика. С. 434.

[66] Там же. С. 487.

[67]Потебня А. А. Из записок по теории словесности. Т. 3. Харьков, 1905-С. 72.

[68]Потебня А.А. Мысль и язык // Потебня А.А. Слово и миф. С. 179.

[69] Там же. С. 180.

[70] Там же. С. 184.

[71] См.: Ветухов А. Александр Афанасьевич Потебня. С. 55-56.

[72]Потебня А. А. Мысль и язык // Потебня А. А. Слово и миф. С. 169.

[73]Выготский Л. С. Психология искусства. М., 1968. С. 49-

[74] См.: Там же. С. 45-72.

[75]Арутюнова Н.Д. Сравнительная оценка ситуаций // Известия АН СССР. 1988. № 4. С. 340-341.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования