В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Хомяков А.Церковь одна
Одни считали Хомякова А.С. глубоко образованным человеком в различных областях знания, другие – дилетантом. Но как бы о нем ни судили, надо признать, что А.С. Хомяков был обладателем многих дарований. Одним из этих дарований был дар глубокого понимания церкви. Систематическое изложение учения о Церкви А.С. Хомякова находится лишь в одном из его трудов: "Церковь одна". Это сочинение кратко по объему, просто, понятно и содержит в себе все существенное, что сказал А.С. Хомяков по вопросу догмата о Церкви.

Полезный совет

Расскажите о нашей библиотеке своим друзьям и знакомым, и Вы сделаете хорошее дело.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторБезлепкин Н.И.
НазваниеФилософия языка в России: К истории русской лингвофилософии
Год издания2002
РазделКниги
Рейтинг0.53 из 10.00
Zip архивскачать (1 188 Кб)
  Поиск по произведению

Русский позитивизм и проблема психического (субъективного)

В позитивизме русские ученые и мыслители видели разновид­ность реалистического миропонимания, возможность синтеза раз­личных направлений научного знания, действенный инструмент борьбы против идеализма и теологии в философии. Либеральные и радикальные круги российского общества не могла не привлечь идея Конта об исторической неизбежности замены феодально-военного строя «индустриализмом», обществом, где господствует промышленный капитал.

Позитивизм привлекал и тем, что в нем видели способы реше­ния важнейших задач научно-философского мышления: во-первых, следование философских построений за состоянием специальных наук; во-вторых, критичность философского мышления и своевре­менное освобождение от истин, утративших научную ценность; в-третьих, объединение в единой системе трех рядов явлений: объективной природы, процесса личного мышления и развития человечества в истории [1]. Но более всего, как отмечал Э.Л. Радлов в «Очерке истории русской философии», «к позитивизму естествен­но привлекало то уважение к науке, которое лежит в основе позити­визма, и эта его черта заставляла забывать слабые его стороны — пренебрежение психологией и неопределенность социологии. Осо­бенно сильное впечатление производила идея Конта об иерархии наук и закон о трех стадиях развития знания» [2].

По Конту, развитие человеческого духа характеризуется после­довательной сменой трех стадий развития знания (или трех форм познавательной деятельности): 1) теологической, в эпоху которой явления объясняются деятельностью фантастических сверхъестест­венных существ; 2) метафизической, когда явления объясняются деятельностью абстрактных сущностей, и 3) позитивной, или науч­ной, в рамках которой можно объяснить феномены природы на [112] основании познанных законов, которые носят неизменный харак­тер. Определяя путь развития человеческой мысли, французский мыслитель характеризовал его как путь отрицания религии разу­мом, веры — наукой. «Ныне, — писал Конт, — каждый понимающий дух времени наблюдатель не может не признать постоянного стрем­ления человеческого ума к положительным наукам и бесповорот­ного отрицания тех бессмысленных доктрин и предварительных методов, которые были годны только для первых его проявлений» [3]. В результате научного прогресса человеческий разум бесповоротно должен восторжествовать над верой, наука над религией, положи­тельное знание над теологией и метафизикой — таков оптимистичный прогноз, вытекающий из контовской философии.

Классификация наук выстроена Контом с целью нахождения и приведения в порядок природных законов, выведенных из изучения фактов. Общий принцип классификации наук он сформулировал следующим образом: «Этот принцип вытекает как необходимое следствие прямого применения положительного метода к самому вопросу о классификации, который, как и всякий другой, надлежит рассматривать с помощью наблюдений, а не решать априорными соображениями. На основании этого принципа классификация должна вытекать из изучения самих классифицируемых предметов и определяется действительным средством и естественными связя­ми, которые между ними существуют; таким образом, сама класси­фикация должна быть выражением наиболее общего факта, обнару­женного внимательным сравнением охватываемых предметов» [4].

В своей классификации Конт располагает науки по убываю­щим степеням простоты и абстрактности. Первой основной наукой в системе научного знания он определил математику как науку о самых простых объектах и вместе с тем как наиболее абстрактную. За ней следует астрономия, почти полностью совпадающая с небес­ной механикой, физика, химия, биология и, наконец, «социальная физика», или социология. Содержание каждой из этих основных наук базируется на результатах наук, ей предшествующих: без мате­матики невозможна ни астрономия, ни физика, ни химия, ни био­логия, ни даже социология. И точно так же без физики невозможна химия, без математики, физики и химии - биология и т. д.

По мнению Конта, все шесть наук — математика, астрономия, физика, химия, биология, социология — являют собой великое древо знания. Их систематический порядок соответствует естествен [113] ному порядку явлений и воспроизводит в классификации также и исторический порядок развития позитивных знаний. Матема­тика занимает первое место в ряду основных наук не только пото­му, что она наиболее простая и абстрактная наука, но также и пото­му, что она первая из всех наук сложилась в качестве позитивной научной дисциплины. Социология - последняя из фундаменталь­ных наук, отличающаяся наибольшей сложностью и конкретно­стью, исторически сложилась как позитивная система знания позже всех остальных.

Попытка охватить единым взглядом все более и более развет­вляющиеся разделы научного знания весьма импонировала ученым. Известный русский публицист и социолог Н.К. Михайловский (1842—1904) в статье «Суздальцы и суздальская критика» наиболее полно выразил свое отношение к позитивизму О. Конта. Он отме­чал, что классификацию наук Конта признает «одною из величай­ших философских концепций, какие когда-либо являлись на свет Божий» [5]. В статье, посвященной 100-летию смерти французского ученого, Б.М. Кедров писал, что «идея - дать классификацию <наук> с учетом их развития, с учетом периодизации их истории — и соответствующий ей методологический подход должны быть в принципе приняты и одобрены» [6]. По мнению В.Ф. Асмуса, ценной была и мысль Конта о происхождении теоретических задач науки «в последнем счете» из задач повседневной жизни, а также его тезис о необходимости известной самостоятельности научного исследования, не связанного непременно непосредственной утили­тарной целью [7]. Учение О. Конта привлекло к себе внимание рус­ских ученых и потому, что именно в позитивной философии они искали противовес усиливающейся ориентации на иррационализм и мистику, способ упорядочения положительного знания о мире.

С момента распространения позитивизма в России отношение к нему не было однозначно восторженным и отличалось известной критичностью, что было обусловлено своеобразным преломлением идей положительной философии в различных течениях обществен­ной мысли. Критическое отношение к позитивизму Конта определя­лось тем, что в классификацию наук не был включен, по мнению русских ученых, ряд важнейших наук — логика, психология, поли­тическая экономия, наука о языке и др. Ограничивая познание только явлениями и их закономерными связями, французский уче­ный принципиально отрицал логику, которая, по его мнению, цели [114] ком сводится к математике, политическую экономию, в которой, кроме нескольких положений Адама Смита, он не видел никакого научно значимого и обоснованного содержания. Науку языка не признавал потому, что нельзя изучать искусство говорить. «Этот довод, - подчеркивал известный русский историк В.И. Герье, - тем менее удовлетворителен, что во времена Конта была уже извест­на лингвистика, т.е. сравнительное изучение языков, которое давало полную возможность делать наблюдения над общими явлениями в развитии языков и выводило отсюда законы» [8].

Психологию Конт отрицал на том основании, что считал невоз­можным внутреннее наблюдение или самонаблюдение. Мыслящий индивидуум, говорил он, не может раздвоиться на два лица, из ко­торых одно рассуждало бы, а другое делало бы свои наблюдения над этим рассуждением; так как наблюдаемый и наблюдающий в этом случае тождественны, то каким образом могло бы иметь место наблюдение? На этот вопрос русские позитивисты резонно замечали, что если бы мнение Конта относительно самонаблюде­ния было бы справедливо, то пришлось бы признать, что психоло­гия занимает исключительное положение среди других наук, пото­му что нет ни одной науки, которая бы не могла производить на­блюдения над своим предметом. Ошибка Конта в том, считали они, что под наблюдением не следует понимать простое, непосредствен­ное сознание душевного состояния. Наблюдение над миром психи­ческих явлений есть мысленное воспроизведение различных его моментов, обнаруженных непосредственным сознанием, постро­ение идеального целого из того, что поступило в сознание. Исполь­зуя идею английских позитивистов о «воспоминаниях», защитники психологии заменили наблюдение воспоминанием. Мы не можем, признавали они, следить за душевными явлениями в тот момент, когда они происходят, но можем воспроизвести в различных моментах, связывая и определяя их взаимное отношение. Таким обра­зом, место наблюдения в изучении психических процессов занима­ет воспоминание. Кроме того, ничто не обязывает психолога огра­ничивать свои наблюдения только областью лично переживаемых состояний. Наблюдение над собой он может восполнить наблюде­нием над другими людьми.

Наиболее последовательные русские позитивисты - П.Л. Лав­ров (1823-1900), В.В. Лесевич (1837-1905), Н.И. Кареев (1850-1931) в своих работах обосновали необходимость включить между [115] биологией и социологией психологию. Несколько позднее в защиту психологии как самостоятельной науки выступил русский историк и правовед К.Д. Кавелин (1818-1885), который в работе «Задачи психологии» доказывал, что без нее невозможно понимание «пси­хической жизни и ее значения посреди окружающего материаль­ного мира» [9]. Поскольку без психической жизни нет науки и нет личности, Кавелин считал неотложным делом, задачей задач разра­ботку проблем психологии и ее «единение» с другими науками.

Определяя место психологии в классификации наук между био­логией и социологией, русские ученые исходили из того, что, во-пер­вых, учение о рефлексах И.М. Сеченова, привлекшее в 60-е годы XIX века пристальное внимание российского общества, составляет лишь биологическую основу психики человека; во-вторых, сами пси­хические процессы индивидуума представляют собой менее слож­ные, чем самые простые формы социальной жизни. Поэтому не со­циология должна формировать принципы для построения психи­ческих законов, а наоборот, социология должна основываться на психологии.

Еще одним недостатком позитивизма в России виделось отсут­ствие в его основе «философского принципа», что, как писал Лав­ров, «придает позитивизму тот эмпирический характер, вследствие которого он может лишь увертками ответить на основные вопро­сы о своем методе и о своем праве на существование» [10]. В качест­ве такого философского принципа, скрепляющего классификацию наук, Лавров, Кареев и Михайловский предложили антропологи­ческий принцип, требующий применения субъективного подхода к научному познанию. Устойчивый интерес и приверженность рус­ских теоретиков к контовской гносеологии обусловили возражения Лаврова и Михайловского на критику французского социолога и были направлены на защиту личностного начала в науке и теории сознания. Они соглашались с применением Контом субъективного метода в общественных науках, но не удовлетворялись его стремле­нием представить развитие науки лишь как один из аспектов миро­вого развития, которое осуществляется само по себе, вне всякой связи с личным творчеством ученого.

Субъективный подход в представлении русских позитивистов — это не произвол личности. Они считали, что есть субъективизм и субъективизм, один — произвольный, незаконный, другой — законный, но долженствующий иметь принципиальный критерий [116] и поставленный в строгие рамки. Поэтому личностное начало имеет у них своим источником человеческую личность, свободную от всяких случайных определений, т.е. разностороннюю развитую личность. Н.И. Кареев в «Основных вопросах философии истории» отмечал, что освобождение субъекта от случайных определений имеет целью возвышение его со степени члена известной группы на степень члена всего человечества, со степени существа, выполня­ющего ту или другую функцию в социальной жизни, на степень разносторонне развитой личности [11].

Под определение личности - исходного философского прин­ципа классификации наук — русские позитивисты подводили онто­логическое, гносеологическое и социологическое обоснования. П.Л. Лавров в качестве отправного пункта исследования выдви­гал «цельную человеческую личность, или физико-психическую особь», являющуюся одновременно «объединенной частью вещест­венного мира и сознательным существом» [12]. В своих работах «Очер­ки вопросов практической философии» и «Что такое антропология» он отмечает, что человек как существо психико-физиологическое и социально-культурное, не «мера вещей», а форма реального зна­чения: в человеке фокусируются физические и духовные силы, его психика способна дать ответ на великую тайну «природы духа», в нем предметно выражается единство мира и его законов, индивидуум — творчески-критический субъект истории. У Михайловского человек также выступает как целостное и неделимое, как центр не только теоретических, но и практических вопросов. За пределами человека, считал русский мыслитель, нет истины, «есть только исти­на для человека» [13]. Кавелин в личной, индивидуальной жизни видел непосредственную основу общей и объективной жизни.

С точки зрения гносеологического обоснования ведущей роли личности в познании и истории русские позитивисты исходили из того, что «везде и всегда человек знает не самый предмет непосред­ственно, а впечатление на него предмета; достоверность и истина знания покоятся на том, что предмет производит одно и то же впе­чатление на большинство людей, имеющих нормальные умствен­ные способности. Мышление есть не более как особый, свойствен­ный организмам способ отношений к окружающей среде. Оно вра­щается в мире впечатлений и переступать за их область не может. Мысли, представления, предметы знания суть результаты, продукты умственных операций над впечатлениями, полученными от дейст [117] вительных явлений, и не заключают в себе ничего безусловного и абсолютного» [14]. В человеческой личности, считал Лавров, сливаются воедино истина и справедливость, то есть мир объективный и субъективный. Отсюда вытекает потребность в двух методах для на­учных построений — объективном и субъективном. Первый метод употребляется для изучения всего внешнего мира, где человек рас­творяется в виде пылинки, он дает знание о Сущем. Субъективный метод применим для изучения человеческой деятельности, где чело­век, как считал Лавров, представляет собой волевое начало, полное целей и желаний. Субъективный метод дает знание о должном.

Характерное для позитивизма смешение действительности с не­посредственно воспринимаемым обнаруживается и у В.В. Лесевича , который подразделял все явления на находящиеся вне человека и на относящиеся к самому субъекту, наблюдающему и подтверж­дающему эти явления. Знание, по Лесевичу, основывается на на­ших представлениях об объективных явлениях, поэтому оно имеет объективный характер. Понимание же явления есть сведение его к данной причине, т.е. к гипотезе о его происхождении. Такой смысл понимания личностного познания указывает на неизбежность зависимости его от субъекта и следовательно на различное понимание у разных людей. Действительность и реальность явле­ний внешнего мира Лесевич выводит не из объективности, а из чув­ственного восприятия. Позитивисты тем самым ограничивают пред­мет познания той частью внешнего мира, которая принадлежит нашему наблюдению и опыту. Если же содержание нашего познания исключительно эмпирическое, то прямой вывод отсюда тот, счита­ют они, что мы не знаем и не можем знать вещей, как они сущест­вуют независимо от познающего, что объект играет совершенно подчиненную роль в познании и «все знания внешнего мира и история сводится к знанию явлений, происходящих в моем „Я"» [15].

Гносеологическая позиция русских теоретиков обретает, таким образом, выразительные черты субъективизма. «Истина, — писал В.В. Лесевич, творчество которого оказало определенное влияние на представителей русской философской и социологической мысли конца XIX - начала XX века, - для нас не есть нечто отвлеченное, ни нечто такое, что может существовать независимо от человече­ского разума; истина, напротив того, есть понятие относительное и условное, результат наблюдения и опыта, произведенных посред­ством метода, выработанного специальными науками. Без человека, [118] или точнее, без науки... истина невозможна» [16]. Познание сущест­вует и мыслится в русском позитивизме только как человеческое. Нет знаний безотносительно к человеку как личности.

Механистическому взгляду Конта на природу и его пренебре­жению значением психологии в познании русские позитивисты противопоставили критическое осмысление данных опыта, интерес к психологии как научной основе изучения личности и общества, выявление роли субъективного фактора, активно действующего и познающего в истории. Интерес к «самостной» личности, опреде­лявшей специфику русского общества, был обусловлен основным вопросом русской философии, связывавшей его с поиском места России в общечеловеческой истории [17].

Для русских позитивистов личность выступала первичным эле­ментом общества. В центре их внимания была проблема активно­сти субъекта в общественной жизни. Представление о социальной жизни как форме реализации определенных субъективных устано­вок людей и изучение именно этой стороны жизни представлялось как необходимый способ раскрытия сущности социального целого. Н.И. Кареев в духе позитивистских установок писал: «Все виды социальной жизни суть только разные системы отношений между личностями» [18]. Правильно подметив, что помимо взаимодействую­щих индивидов нет и самого общества, русские позитивисты вместе с тем не замечали, что общение индивидуумов — это только эмпи­рическая сторона социальной действительности. Поскольку общест­во представляет собой систему разного рода психических взаимо­действий между отдельными индивидами, то исходным пунктом изучения общества как некоторого целого выступало не само общество, а составляющие его «психические единицы», то есть от­дельные личности.

Социологическое обоснование ведущей роли личности в жизни общества строится у русских позитивистов на убеждении, что лич­ность есть источник истории, «столкновение личных деятельностей... производит объективный процесс истории» [19]. Действия лич­ности отличаются целесообразностью и в то же время носят нрав­ственно-оценочный характер. Человек, как существо мыслящее и нравственное, вырабатывает идеал своего существования, которому подчиняет все свои действия. Личность, отмечал Н.К. Михай­ловский, не стесненная никаким фатальным ходом вещей, имеет «логическое и нравственное право бороться» с естественным ходом [119] вещей, ибо «право нравственного суда есть вместе с тем и право вмешательства в ход событий» [20]. Поэтому позитивисты считали возможным включить телеологию в социологию и мировоззрение, поскольку факт постановки личностью целей был для них не­сомненным.

В отличие от природы, где господствует «слепой детерминизм», социальная жизнь предполагает активно действующих в соответст­вии со своими целями и моралью людей. Поскольку история вер­шится людьми заинтересованными, то, как подчеркивал П.Л. Лавров, история субъективна и иной быть не может. Она субъективна, во-первых, потому, что ее движут личности в соответствии со свои­ми целями и идеалами, а во-вторых, она субъективна и потому, что изучается с точки зрения определенного идеала. В этом заключает­ся, по мнению современных исследователей русской философии, сущность субъективного метода русских позитивистов, который является следствием их философских взглядов, а также выраже­нием стремления радикальной части интеллигенции ускорить ход исторических событий [21].

Проблема субъективного в русском позитивизме пронизывает все его основания — онтологические, где человек предметно выра­жает единство мира, гносеологические, суть которых заключена в объявлении источником знаний восприятий и представлений индивидуума, и социологические, покоящиеся на убеждении в сози­дательной и творческой роли личности в истории, что общество есть лишь совокупность взаимодействующих индивидуумов. Само же понятие субъективного в позитивистской философии этого пе­риода имеет сугубо психологическое значение. Включая в классификацию наук психологию как основу развития социологии, этики, права, языкознания и других социальных и гуманитарных дисцип­лин, русские теоретики, помимо прочего, опирались на очевид­ный факт - достижения психологической науки как в Европе, так и в России. Крупные успехи в физиологии, химии, в самой пси­хологии позволили ей выделиться в самостоятельную науку.

Во второй половине XIX века влияние психологических идей на развитие различных наук в российском обществе было очень сильно. Русские ученые и философы связывали с психологией ре­шение ряда теоретических и социальных проблем. Возникли пси­хологические направления в различных отраслях русской науки и культуры. Наибольшим влиянием среди русских позитивистов [120] и особенно у языковедов пользовались труды И.Ф. Гербарта (1776-1841), идеи которого получили развитие в работах М. Лацаруса, В. Вундта, Г. Штейнталя. Труды немецкого философа, психолога и педагога И.Ф. Гербарта привлекали к себе внимание прежде всего близостью его взглядов к Канту и Лейбницу, под влиянием ко­торых находились П.Л. Лавров, В.В. Лесевич и другие русские позитивисты. В кантовской философии их привлекала теория по­знания, предметом которой, наряду с предметами опыта, выступали и объекты познания, где акцент смещается в сторону личностно-психологического познания.

Как и Кант, Гербарт в построении своей психологической тео­рии основывается на признании существования априорных поня­тий, главное назначение которых — обрабатывать материал, кото­рый дается опытом, «очищать» его от противоречий, которыми богата реальная действительность. Задачей психологии немецкий ученый считал точное вычисление любого явления сознания. Он полагал, что вся опытная деятельность индивида, а также и его со­знание должны быть измерены, в противном случае они становятся бесполезными и вредными. Стремясь внести в психологию «нечто похожее на изыскания естественных наук», Гербарт выдвинул гипо­тезу о том, что представления в качестве силовых величин могут быть подвергнуты количественному анализу.

В свое время Кант утверждал, что психология лишена возмож­ности стать точной наукой из-за неприложимости к ней матема­тических методов, поскольку эти методы требуют не менее двух переменных, явления же сознания изменяются только во времени. Гербарт снял наложенный Кантом запрет. Он исходил из того, что каждое представление обладает интенсивностью (субъективно воспринимаемой как ясность) и каждому свойственна тенденция к самосохранению. Взаимодействуя, они производят друг на друга тормозящий эффект, который может быть вычислен [22]. Следователь­но, реален только количественный способ изучения. В основе пси­хологии, считал немецкий ученый, лежат факты индивидуального сознания. Исходным «атомом», актом сознания являются отдельные неразложимые представления. Они накапливаются во все возраста­ющем количестве, образуя индивидуальный опыт.

Каждое представление, считал Гербарт, самостоятельно и неза­висимо от другого и являет собой комплекс свойств, создающих определенную вещь. Он допускал существование множества про [121] стых, неразложимых реальных существ - «реалов», т.е. феноменов индивидуальной души, которые исчерпываются данностью субъекту. Изменение отношений между реалами создает изменение вещей, развитие как природы, так и общества. Сущность же этих реалов в духе кантовского агностицизма объявляется непознаваемой.

В концепции Гербарта русских теоретиков привлекал не только ее интеллектуализм, т.е. признание за познавательными компо­нентами доминирующей роли психической деятельности. Лесевич в полном соответствии с гербартовскими идеями писал, что «поня­тия находятся в совершенной зависимости от представлений» [23]. Заслуга немецкого ученого виделась преимущественно в том, что он извлек психологию как науку из области абстрактных умозрений и положил в основу изучения психологических явлений и процессов методы наблюдения и эксперимента, эмпирического исследования.

Идеи Гербарта о необходимости создать учение о естественном ходе психического развития привели его учеников Г. Штейнталя и М. Лацаруса — основателей этнопсихологии — к программе разра­ботки «психологии народов» как особого раздела психологической науки и развития культурно-исторических форм — языка, мифа, искусства и др. Штейнталь и Лацарус, а затем и В. Вундт (который считал, что психология как самостоятельная наука должна включать физиологическую психологию и культурно-историческую, или пси­хологию народа) в трактовке культурно-исторических форм стояли на позициях психологизма, объясняя «психологию народов» и со­циально-исторические процессы динамикой представлений, чувств и других компонентов индивидуального сознания.

Русские позитивисты придерживались установок Гербарта и его последователей и в их русле осуществляли изучение культурно-ис­торических форм и прежде всего языка как одной из наиболее важ­ных форм проявления психологии народа. Кареев, связывавший в молодые годы свое будущее с лингвистикой и активно сотрудни­чавший с издаваемыми в Воронеже «Филологическими записками», представлял язык как систему средств психического взаимодействия между членами общества. Как элемент культуры язык присутствует везде, где существует взаимодействие и общежитие, поскольку «культура общества есть не что иное, как совокупность постоянно и единообразно повторяемых его членами мыслей, поступков и от­ношений в зависимости от психического взаимодействия этих чле­нов и условий общежития» [24]. Для того чтобы преодолеть односто [122] ронность в объяснении истории народов и индивидуумов, Кареев считал необходимым выделять две стороны — психологическую и лингвистическую, поскольку сознание и язык тесно взаимосвя­заны. На примере изучения мифологического мышления славян он доказывал, что первобытный человек не только говорил, но и мыслил мифологически.

Соглашаясь с основателями этнопсихологии М. Лацарусом и Г. Штейнталем о важности знания народной психологии для объяс­нения исторического развития того или иного народа, Кареев вме­сте с тем указывал на необходимость более глубокого исследования самого психического взаимодействия индивидуумов, а не только его результатов. Общественные науки, считал он, не могут ограни­чиваться изучением только внешней стороны общественных отно­шений и форм, не проникая во внутренний мир человека [25].

Заметим, что русские позитивисты, сосредоточив главное вни­мание на активной роли личности в истории, выявлении места и значения субъективного, не обошли стороной вопрос о сущности понятия «народ». Несмотря на механистическое понимание народа как «взаимодействия психически сильных, дифференцированных индивидуумов, сотрудничество их для достижения общих целей» [26], русские теоретики считали, что необходимо считаться с народной массой, опытом, взывать к нему, наконец, идти в народ с целью его просвещения и поднятия до уровня сознательной массы. Говоря о значении народного опыта, Михайловский, в частности, отме­чал, что все психическое содержание личности обязано своим про­исхождением опыту, не личному только, но и унаследованному. Всякое новое ощущение или представление связано и обусловле­но прежним опытом, который накапливается и хранится в народ­ной психологии.

В истории русского языкознания, для которого характерно признание тесной связи между историей языка и историей народа, понятие народа вырабатывалось на основе признака соборности, трактуемого в славянофильском духе как «единое во множественности». В таком смысле понятие «народ» выступает и у К.С. Акса­кова, и у Ф.Ф. Фортунатова, и у А.А. Шахматова. Что же касается А.А. Потебни (1835-1891), методология исследований которого была позитивистской, то несмотря на то, что язык для него прежде всего акт индивидуального творчества, в своих последних работах он отмечал, что именно язык обусловливает народный характер [123] сознания. Благодаря языку народность пронизывает не только по­знавательную, но и другие сферы психической жизни [27]. На почве психологического изучения в русской науке было найдено верное соотношение индивидуального и социального, которое отличалось от того понимания языка и его связи с народом, которое было характерно, в частности, для трудов выдающегося немецкого фило­софа-языковеда В. фон Гумбольдта (1767—1835), под влиянием которых находились многие русские ученые XIX века.

Разделяя точку зрения Гумбольдта о связи языка с народом, Н.Г. Чернышевский одновременно считал наивным мнение немец­кого ученого о тождестве мышления и языка. В результате переноса Гумбольдтом господствующих в немецкой философии идей о мыш­лении как «основной силе, производящей человеческий организм», в учение о языке, получалось, писал Чернышевский, что «язык человека и его умственная жизнь — одно и то же. Что находится в умственной жизни человека, все выражается его языком; чего нет в его языке, того нет в его умственной жизни. Человек в сущности мыслящая сила; организм человека есть проявление его мышления; потому вся звуковая деятельность органов человеческой речи тож­дественна с его мышлением...» [28]. На примере анализа языков раз­личных народов известный русский публицист и демократ Чер­нышевский показал, что, следуя логике немецкого лингвиста, наро­ды, обладающие языком с развитыми грамматическими формами (флектирующие языки), умнее всех других, на долю которых вы­пали языки с менее развитыми грамматическими формами, что «только народы, говорящие флектирующими языками, способны мыслить хорошо; только они наделены сильным умом» [29]. Черны­шевский же утверждал, что между языком и мышлением нет бук­вального тождества, что словами охватывается не все содержание человеческих представлений, а лишь доля их. Поэтому «...при всех своих несовершенствах прекрасен язык каждого народа, умственная жизнь которого достигла высокого развития» [30].

С наибольшей полнотой психологическая и лингвистическая стороны в познании культурной истории народа и индивидуумов воплотились в философии языка А.А. Потебни и созданной его уче­никами харьковской лингвистической школы (Д.Н. Овсянико-Куликовский, А.Л. Погодин, Б.А. Лезин, А.Г. Горнфельд и др.). Вместе с тем позитивистский подход присущ и трудам А.А. Шахматова в период его отхода от языкового формализма и близости к психо [124] логическому направлению, а также имел место в творчестве другого выдающегося языковеда — И.А. Бодуэна де Куртенэ (1845-1929), философские основания научной деятельности которого, как счита­ет один из современных исследователей его творчества — В.В. Колесов, определить сложно, поскольку «этот ученый всегда разный, он постоянно изменяется, на каждом этапе своего творческого пути привнося в мировую науку нечто новое» [31].

Философия языка А.А. Шахматова построена на решении про­блемы соотношения языка и мышления сквозь призму психоло­гического, а важнейшей научной опорой для ученого была десяти­томная «Психология народов» (1900—1920) В. Вундта, где немецкий ученый предпринял попытку психологического истолкования куль­турно-исторических явлений. Для Шахматова социальное в психо­логии народов, как и у Вундта, по существу лишь общеиндивидуаль­ное, не связанное с формами общественного бытия, не знающее законов общественного развития. В то же время указание на опо­средованное отражение психологических законов в речи и на их общественную основу присутствует в его трудах. В «Синтаксисе рус­ского языка» Шахматов стремится показать связь и единство языка и мышления и в плане индивидуальных проявлений речи-мысли, и в плане социальной функции языка. Он подчеркивает, что в чело­веческой речи обнаруживается действие психических законов, что это действие отражается в предложении через внутреннюю речь индивидуального акта мышления.

Говоря о предмете и задачах синтаксиса, Шахматов, наряду с задачей синтаксического изучения языка, выделяет задачи психо­логические. Различие между этими задачами ученый видел в том, что «психология исследует процесс человеческого мышления, зако­ны, им управляющие, синтаксис исследует нормы словесного выра­жения мышления; психология имеет в виду индивидуальное мышле­ние и строит свои обобщения исходя из наблюдения над проявле­нием душевной жизни отдельной личности; синтаксис имеет дело с выработавшимися в той или иной широкой или узкой среде нор­мами, обязательными для каждого говорящего, если он хочет быть выслушанным и понятым. Вполне естественно, что и в человече­ской речи обнаруживается действие психических законов, но дейст­вие это отраженное и не непосредственное» [32]. Взаимосвязь психологических и лингвистических законов определяет функциони­рование языка в обществе. Но для развития языкознания ученый [125] считает наиболее важными психологические законы, поскольку под психологической основой человеческого мышления он пони­мает «тот запас представлений, который дал нам предшествую­щий опыт и который увеличивается текущими нашими пережива­ниями; психологическою же основой предложения является сочета­ние этих представлений в том особом акте мышления, который имеет целью сообщение другим людям состоявшегося в мышлении сочетания представлений» [33]. Социальная сторона языка преимуще­ственно определяется его участием в процессе коммуникации.

В «Очерке современного русского литературного языка» на основе позитивистской методологии Шахматов раскрывает роль личности, субъективного фактора в развитии языка. Он пишет, что «закономерность в явлениях языка сказывается не в том активном процессе, который ведет за собой изменение в звуках и формах языка, а в том пассивном процессе, который регулирует их, вносит согласование с действующими нормами, распространяет на одно­родные случаи. Этот пассивный процесс принадлежит коллективной среде говорящих (составляющих семью, общину, племя, народ), между тем как активный процесс зарождается в языке отдельных индивидуумов, импонирующих среде своим социальным положе­нием, своим умом, талантами, образованием (культурностью)» [34].

Выделяя язык индивидуума как лингвистическую реальность, ученый отмечает социальную обусловленность языка личности и ин­дивидуально-психологические особенности речи говорящего. Язык как целое предстает в виде единства разнородных сторон, но необхо­димым образом связанных между собой. Шахматов осознавал силу «тех двух авторитетов, которые одни могут иметь решающее зна­чение в вопросах языка — это, во-первых, авторитет самого народа с его безыскусственным употреблением, во-вторых, авторитет писа­телей - представителей духовной и умственной жизни народа» [35]. В реальном научном исследовании ученый имеет дело не с языком села, города, области, народа, поскольку он оказывается известной научной фикцией, а с фактами языка «входящих в состав тех или иных территориальных или племенных единиц индивидуумов» [36].

Современная лингвистика развивает это шахматовское положе­ние, рассматривая литературный язык как инвариант индивидуаль­ных речений на фоне национального языка [37].

Для философско-лингвистической концепции основателя Казан­ской лингвистической школы И.А. Бодуэна де Куртенэ примени [126] тельно к методам изучения языка также характерен психологизм, преувеличение роли математизации в лингвистических исследова­ниях, несмотря на то, что он всегда считал себя ученым, исследую­щим язык в его самоочевидности, т.е. феноменологом [38]. В качестве важных теоретических оснований развития языкознания в XIX сто­летии ученый выделял философские идеи Г. Лейбница и постро­ения В. фон Гумбольдта, а также применение психологии И.Ф. Гербарта к исследованию языковых представлений, которые «постепенно придали языкознанию свойственный ему характер подлинной науки, в основе которой лежит психологический подход к языку» [39]. Бодуэн де Куртенэ считал возможным с помощью психологии доис­киваться того, что действительно существует в языке. В качестве главного требования к членам Казанской лингвистической школы, организатором и идейным вдохновителем которой он являлся, уче­ный выдвигал следующее — «стоять на точке зрения объективно-психологической, всесторонне исследовать психику индивидов, составляющих данное языковое сообщество...» [40]. Именно поэтому следует рассматривать как реальную величину не язык, считал он, но человека как носителя языкового мышления.

Следуя методологии Гербарта, И.А. Бодуэн де Куртенэ при­менял в языкознании количественные методы изучения языка, а для объяснения языковых явлений использовал механические понятия, как, например, использование и распределение психи­ческой и физиологической энергии. В частности, из высшей мате­матики он пользовался понятием непрерывного увеличения при бесконечно малом приращении в изучении языкового мышления индивида. В то же время ученый признавал зависимость психиче­ских процессов от физиологического субстрата, полагая, что без мозга нет психических явлений. В понимании сущности психиче­ских процессов Бодуэн де Куртенэ был близок к учению И.М. Се­ченова. Ассоциации представлений он, как и Сеченов, понимал не как изолированные явления сознания, а как нечто вызванное внешними воздействиями. Язык он понимал как «универсальный рефлекс духа на внешние раздражения» [41], а в ассоциации пред­ставлений он видел основную жизнь языка в самых различных направлениях.

Бодуэн де Куртенэ различал национальные языки, наречия, говоры, но их основу, вполне в духе позитивизма, связывал с пси­хикой индивидуумов. «Язык существует только в индивидуальных [127] мозгах, только в душах, только в психике индивидов или особей, составляющих данное языковое общество. Язык племенной и наци­ональный являются чистою отвлеченностью, обобщающей кон­струкцией, созданной из целого ряда реально существующих инди­видуальных языков» [42]. Утверждая, что национальный язык существу­ет только в идеале, ученый постоянно подчеркивал социальный характер индивидуального языка, указывая, что индивид может раз­виваться в языковом отношении и вообще духовно только в обще­стве, в отношениях с другими себе подобными индивидами. Соци­альные связи он признавал как необходимое условие существова­ния языка. В отличие от антропологических свойств, передающихся по наследству, язык усваивается индивидом как компонент и как форма социально-исторического опыта человечества.

Основа языкознания, полагал Бодуэн де Куртенэ, не только в индивидуальной психологии, но и в социологии, поскольку психи­ческий мир не может развиваться без мира социального, а социаль­ный мир зависит от коллективного существования психических единиц. Психическое развитие человека возможно только в обще­нии с другими людьми, поэтому и языкознание выступает как наука психолого-социологическая. В этой связи ученый считал, что язы­кознанию принесет больше пользы объединение университетских кафедр языкознания с кафедрами социологическими и естествен­нонаучными, чем с филологическими.

Положение о тесной связи языковых явлений с социальной жизнью их носителей было одной из основ мировоззрения ученого. Его ученик известный советский языковед Л.В. Щерба вспоминал, что Бодуэн де Куртенэ «всю жизнь собирал материалы по дифференциации языка по классам, сословиям и т. п.” [43]. Хотя ученый и не оставил специальных работ, посвященных этой теме, социологиче­ский подход к фактам языка всегда присутствовал в его творчестве. В статье «Язык и языки», написанной для энциклопедического сло­варя Брокгауза - Ефрона, Бодуэн де Куртенэ, наряду с общим опре­делением законов языка как «психических и социальных», много внимания уделяет социальной природе языка, отмечает тот факт, что в языке «отражаются различные мировоззрения и настроения как отдельных индивидов, так и целых групп человеческих» [44]. Таким образом, из исторического изучения языка вытекала научная традиция его социологического изучения, которая в XX веке про­должена в трудах по социолингвистике. [128]

Философии языка Бодуэна де Куртенэ было присуще функ­циональное решение проблемы соотношения языка и мышления, где язык может воздействовать на мышление или «ускоряюще, или замедляюще, или усиливающим, или же подавляющим» обра­зом, где язык — особого рода знание о вещах и предметах внеш­него мира и о деятельности личности в историческом процессе. Понимание языка как орудия умственной деятельности личности, составляющее ядро философско-лингвистической концепции ученого, позволяет определить ее как функционалистскую, что в наи­большей степени соответствовало представлениям русских позити­вистов о роли языка в обществе.

Таким образом, возникновение нового этапа в развитии фило­софии языка связано с распространением позитивизма в России, который претерпел существенную модификацию в результате его критического переосмысления русскими философами и учеными. Это дало основание историку русской философии В.В. Зеньковскому (1881-1960) определить его как «полупозитивизм» в силу его российской специфики.

Основные усилия русских мыслителей в творческой переработ­ке контовской системы были направлены на ее приведение в соот­ветствие с запросами развития отечественной науки и обществен­ной практики. Ими была дополнена классификация наук, которую они считали развивающейся и открытой системой, что имело суще­ственное значение для последующего ее расширения за счет новых отраслей научного знания, которые конституировались как само­стоятельные науки. Включение в классификацию наук психологии послужило основой для развития как самой психологии, так и ряда других наук, в частности языкознания, социологии и др.

В работах русских позитивистов значительное внимание уделя­лось субъективному фактору, роли личности. Опора на гербартовскую психологию стала исходной точкой изучения внутреннего мира индивидуума, его творческих и познавательных возможностей. Приписывая ему деятельное начало, русские позитивисты ис­следовали разнообразные формы проявления активности личности, среди которых важное место занимал язык. Философско-лингвистические исследования, построенные на позитивистской методоло­гии, стали основой возникновения психологического направления в философии языка. Отличительной чертой психологического на­правления в философии языка была ориентация на значение слова, [129] которое играло приоритетную роль в функционировании мышле­ния индивидуума, его эволюции. Значение слова рассматривалось как необходимый «орган мысли», как наиболее существенный показатель состояния духовного развития личности, где с наибольшей полнотой концентрируются сознательные и бессознательные про­цессы его психики.

[1] См.: История философии в СССР: В 5 т. М., 1968. Т. 3- С. 249

[2]Радлов Э.Л. Очерки истории русской философии // Введенский А.И., Лосев А.Ф., Радлов Э.Л., Шпет Г.Г. Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991. С. 113.

[3]Конт О. Курс положительной философии. СПб., 1899. Т. 1. С. 10.

[4] Там же. С. 26.

[5]Михайловский Н. К. Суздальцы и суздальская критика // Михайлов­ский Н. К. Полн. собр. соч. СПб., 1909. Т. IV . С. 99.

[6]Кедров Б.М. Огюст Конт о классификации естественных наук // Вестник истории мировой культуры. № 6. 1957. С. 25.

[7] См.: Асмус В. Ф. Огюст Конт (1798-1857) // Вестник АН СССР. № 9- 1957. С. 64.

[8]Геръе В.И. О. Конт и его значение в исторической науке // Вопросы фи­лософии и психологии. Кн. 43. 1898. С. 427.

[9]Кавелин К.Д. Задачи психологии // Кавелин К.Д. Собр. соч. Т. 3. СПб., 1897-99. С. 375.

[10]Лавров П.Л. Философия и социология. Избр. произведения: В 2 т. М., 1965. Т. 1. С. 621.

[11] См.: Кареев Н. И. Основные вопросы философии истории. Т. 1. СПб., 1883. С. 395.

[12] Цит. по кн.: Кареев Н. И. Основы русской социологии. СПб., 1996. С. 47.

[13]Михайловский Н. К. Что такое прогресс? // Михайловский Н. К. Поли, собр. соч. Т. 1.С. 104-105.

[14]Кавелин К. Д. Задачи этики. СПб., 1885. С. 32.

[15]Лавров П.Л. Механическая теория мира // Отечественные записки. Т. 123. 1859. № 4. С. 485.

[16]Лесевич В.В. Позитивизм после Конта // Лесевич В.В. Собр. соч. Т. 1. М., 1915. С. 57.

[17] См.: Гусев С. С. Парадокс позитивизма // Русский позитивизм. СПб., 1995. С. 12.

[18]Кареев Н. И. Основные вопросы философии истории. Т. 1. С. 180.

[19]Лавров П. Л. Философия и социология. Т. 1. С. 631.

[20] Цит. по кн.: Зенъковский В. В. История русской философии. Т. 1. Ч. 2. С. 181.

[21] См.: Галактионов А.А., Никандров П.Ф. Русская философия IX - XIX веков. Л., 1989. С. 588-589

[22] См.: Ярошевский М. Г., Анциферова Л. И. Развитие и современное состоя­ние зарубежной психологии. М., 1974. С. 187.

[23] Цит. по: Позитивизм в русской литературе // Русское богатство. 1889. Март — апр. С. 25.

[24]Кареев Н. И. Основные вопросы философии истории. Т. 1. С. 259—260.

[25] См.: Кареев Н. И. Основы русской социологии. С. 76.

[26]Михайловский Н. К. «Социальный вопрос с философской точки зрения» Людвига Штейна // Михайловский Н. К. Последние сочинения. СПб., 1905. Т. 1. С. 394.

[27] См.: Потебня А. А. Из записок по теории словесности. Харьков, 1905. С. 167.

[28]Чернышевский Н.Г. О классификации людей по языку // Чернышев­ский Н.Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. М., 1951. Т. 10. С. 832.

[29] Там же. С. 837.

[30] Там же. С. 848.

[31]Колесов В. В. Философские основы лингвистического творчества И. А. Бодуэна де Куртенэ // Бодуэн де Куртенэ: теоретическое наследие и со­временность. Учен. зап. Т. 131. Казань, 1995. С. 17.

[32] Цит. по: Истрина Е. С. Вопросы учения о предложении по материалам архива А. А. Шахматова // Академик А. А. Шахматов. М.; Л., 1947. С. 325.

[33]Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. Л., 1941. С. 19.

[34]Шахматов А.А. Очерк современного русского литературного языка. М., 1941. С. 107.

[35]Шахматов А. А. Несколько слов по поводу записки Н. X . Пахмана // Известия ОРЯС. Т. 18. № 1. М., 1899- С. 28-29-

[36]Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка. С. 59

[37] См.: Колесов В.В. Философские основы лингвистического творчества И.А. Бодуэна де Куртенэ. С. 23.

[38] См.: Там же. С. 18.

[39]Бодуэн де Куртенэ И.А. Избр. труды по общему языкознанию. Т. 2. М., 1963-С. 4.

[40] Там же. С. 52.

[41] Там же. С. 66.

[42] Там же. С. 71.

[43]Щерба Л.В. Избр. работы по русскому языку. М., 1957. С. 93

[44]Бодуэн де Куртенэ И. А. Язык и языки // Бодуэн де Куртенэ И. А. Избр. труды по общему языкознанию. Т. 2. С. 79.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования