В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Ирхин В.Ю., Кацнельсон М.И.Критерии истинности в научном исследовании
На чем основаны претензии науки на истинность ее утверждений? Удобно начать рассмотрение этого вопроса с расхожего мнения, что "наука основана на эксперименте". Это мнение действительно отражает одну из сторон науки (но только одну!), однако нуждается в расшифровке и подробных комментариях.

Полезный совет

Поиск в библиотеке можно осуществлять по слову (словосочетанию), имеющемуся в названии, тексте работы; по автору или по полному названию произведения.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторБезлепкин Н.И.
НазваниеФилософия языка в России: К истории русской лингвофилософии
Год издания2002
РазделКниги
Рейтинг0.53 из 10.00
Zip архивскачать (1 188 Кб)
  Поиск по произведению

Развитие философии языкового формализма в русской лингвистической традиции второй половины XIX —начала XX века (Ф.Ф. Фортунатов, А.А. Шахматов)

Вывод славянофилов о языке как форме воплощения народного духа, способе, каким проявляется уникальность культуры, жизни и быта нации, получил свое дальнейшее развитие в трудах выдаю­щихся русских языковедов Ф.Ф. Фортунатова (1848—1914) и его ученика А.А. Шахматова (1864-1920). Эти русские ученые олицетворяли собой цвет отечественной научной элиты второй поло­вины XIX - начала XX века. Фортунатов и Шахматов в своей науч­ной деятельности выполнили роль того необходимого «духовного звена», которое соединило в одну неразрывную традицию философско-лингвистические искания славянофилов с размышлениями о языке русских философов периода духовного ренессанса. Во мно­гом этому способствовали их личные качества как крупных ученых и философов.

Ф.Ф. Фортунатова отличала поразительная сила абстрактно-ло­гического мышления. «Это — философ-математик», — писал о нем академик В. В. Виноградов [1]. Многие черты своего учителя насле­довал А.А. Шахматов, который с гимназического возраста проявлял интерес к филологии. Для Шахматова Фортунатов был «воплоще­нием той самой науки, около которой сосредоточились все его сим­патии и интересы» [2]. Учитель с отеческой любовью принял под свое руководство 15-летнего гимназиста, который, благодаря своей пытливости и исключительной работоспособности, необыкновенно быстро вошел в науку.

Ф.Ф. Фортунатову принадлежала заслуга создания Московской лингвистической школы, которая возглавила борьбу против логи­цизма в синтаксисе, поставив во главу угла лингвистические крите­рии, а также сделала ряд открытий, имевших, по словам современников, эпохальное значение и оказавших большое влияние на евро­пейское языкознание конца XIX — начала XX века. Главным из них является, как считает А.В. Десницкая, коренное преобразование методов лингвистического исследования [3].

Основной недостаток современных ему лингвистических иссле­дований Фортунатов видел в том, что преимущественным внима­нием языковедов пользуется метод сравнения языков, а мысль об [86] истории самого языка остается вне поля зрения. Между тем опыт изучения индоевропейских языков подсказывал ученому, что срав­нительное исследование языков по отношению к их общему проис­хождению из единого источника и историческое их изучение тесно связаны между собой. «Изучение истории того или другого индо­европейского языка в его раздельном существовании есть, конечно, изучение дальнейшей истории тех фактов, которые открываются из сравнения этих языков с другими языками, родственными по происхождению; но для этого сравнения требуется в свою очередь выделение в данном случае его наиболее древних фактов, а такое выделение может быть точным лишь тогда, когда основывается на изучении дальнейшей истории этих фактов в данном языке... а потому сравнительное изучение их должно быть изучением срав­нительно-историческим...» [4] Фортунатовское направление сравни­тельно-исторических исследований способствовало утверждению в языкознании строго обоснованных и широко поставленных срав­нительных исследований языка при глубоком внимании к исто­рии его развития на материале исторических памятников письмен­ности и наречий.

Решению собственно лингвистических задач, а также формиро­ванию четко выраженного философского учения о языке способст­вовало основательное философское образование Фортунатова, ко­торый специально занимался философией и следил за ее успехами. Ученый, как свидетельствует его ученик А.А. Шахматов, постоянно обращался к вопросам, связанным с теорией познания, с отноше­нием мышления к внешнему миру, «во всеоружии знания» брал­ся за разрешение вопросов об отношении языка к мышлению [5]. Хорошо понимал необходимость философских обобщений и сам Шахматов, который испытал на себе сильное влияние славянофиль­ской философии.

В 70-х годах XIX века философия языка русских языковедов складывалась на фоне бурного развития наук и впитала в себя раз­личные философские и лингвистические идеи, но несомненным ее достоинством была глубина и самостоятельность суждений, оригинальность и свежесть выводов. Во многом благодаря философскому подходу, Фортунатову и Шахматову удалось превратить лингвистику в науку, освободив ее от психологизма, а язык - от навязанных и несвойственных ему категорий логики. Их философия языка — результат глубокого осмысления данных языкознания, исследова [87] ния законов развития языка, позволивших достаточно определенно выделить и решить ряд принципиально важных вопросов, связан­ных прежде всего с соотношением языка и мышления, с социаль­ным предназначением языка. Органично соединяя в себе черты лингвистов и философов, историков и этнологов, археологов и социологов, Фортунатов и Шахматов сумели выработать принци­пиально новые подходы к структуре языка и сформулировать фун­даментальные выводы, которые до сего времени возбуждают мысль их последователей и оппонентов.

Свою научную деятельность Ф.Ф. Фортунатов начал с изуче­ния живых языков и их истории во время поездки в Литву. Уже в этот период лингвистические факты становятся основой для философских размышлений ученого о связи языка с историей народа. Фортунатов, начиная с первых своих исследований, тесно увязывал язык с жизнью народа, судьба которого, как он справед­ливо считал, неразрывно связана с судьбой языка. «Язык принад­лежит обществу; язык принадлежит людям как членам того или другого общества; язык в числе других элементов сам образует и поддерживает связи между членами общества... Язык с течением времени видоизменяется, язык имеет историю, но эту историю язык имеет в обществе, т.е. как язык членов общественного союза, и этот общественный союз с течением времени изменяется сам, имеет свою историю» [6].

Развитие языка Фортунатов рассматривал параллельно с про­цессами, идущими в обществе. Именно с этой точки зрения он объясняет причины возникновения диалектов в одном языке. Дифференциация общества на части соответствует дроблению язы­ка на отдельные наречия. Когда исчезает связь между разъеди­нившимися частями общества, наречия одного и того же языка, продолжая развиваться, превращаются в самостоятельные языки. И наоборот, когда связи, соединяющие различные части общества, тесны, различные наречия постепенно объединяются. Фортунатов был убежден, что развитие языка нельзя представить себе только как его дифференциацию, поскольку оно одновременно пред­ставляет собой и интеграцию. Для реальной истории характерны и более сложные процессы, когда диалекты могут соединяться и снова распадаться, что является отражением происходящих в дан­ном обществе изменений. Необходимо изучать язык, принимая во внимание различия, которые зависят от уровня общественного раз [88] вития. Например, считает ученый, чем более первобытным является общество, тем более однородно оно по своему составу, и поэтому в языке такого общества наблюдаются только местные диалектные изменения. Но слабые связи между частями первобытного общества благоприятствуют быстрому преобразованию местных диалектов в самостоятельные языки. С развитием общества происходят изме­нения в его структуре, поэтому и в языке увеличиваются различия в диалектах. С ростом общественных связей взаимные отношения между разными элементами общества расширяются. Особенно важная роль в объединении народов, считал Фортунатов, принадле­жит письменности.

Идеи русского ученого о связи языка с историей народа оказали весьма существенное влияние на его ученика. Шахматов, испытав­ший на себе также сильное влияние философско-лингвистических идей А.С. Хомякова, которые открыли ему новый путь для истори­ко-культурных разыскании, в своей научной деятельности строго следовал этому принципу. Установление живой связи с народом, «знакомство с историей русского народа, с нравственным и умст­венным состоянием его в прошедшем и настоящем» [7] он рассмат­ривал как условие успешной деятельности ученого.

Как реализацию замысла своего учителя следует рассматривать труд Шахматова «Очерк древнейшего периода истории русского языка», написанный им для одиннадцатого выпуска «Энциклопедии славянской филологии», где на материале истории языка и жизни славян раскрывается протекание жизни языка параллельно с другими явлениями в жизни народа. Шахматов, как и Фортунатов, был убежден, что чисто лингвистические построения, направлен­ные на воссоздание прошлых эпох в жизни языка, должны полу­чить свою опору в истории народа, на нем говорящего.

Приняв за методологический принцип происхождение языка из истории народа, Шахматов подчеркивает те несомненные преиму­щества, которые из него вытекают. С одной стороны, появляется возможность «проверять факты из жизни языка фактами из жизни народа» [8]. С другой — факты, извлеченные из жизни языка, явля­ются непререкаемыми показателями фактов из народной жизни, «почему-либо не засвидетельствованных, оставшихся не отмечен­ными, как, впрочем, остались не отмечены древними летописцами и наивными летописаниями большая часть внутренних явлений народной жизни» [9]. [89]

Исследование истории происхождения русского языка Шахма­тов осуществлял в широком социокультурном контексте на основе открытого славянофилами принципа взаимосвязи между языком и народом. Ученый исходил из того, что язык есть один из компо­нентов каждой народности и в то же время он есть один из показа­телей культуры народа. История языка и история народности между собой тесно взаимосвязаны: язык является важным национально-образующим признаком, так как все особенности культурного бытия неминуемо отражаются в языке. А поскольку явления языка, возникнув в древние времена, сохраняются в более поздних языко­вых формах, то эти данные позволяют реконструировать картину жизни народа. Выступив как историк и как лингвист, Шахматов доказал, что «наука о русском языке не есть наука самодовлеющая, в себе самой замкнутая, но есть только отрасль одной общей науки о русском народе» [10].

Анализируя культуру славянских народов, ученый стремится постичь внутреннюю форму разноязычных слов. Шахматов конк­ретизирует понятия, применяемые учителем для раскрытия роли процессов дифференциации и интеграции в развитии языка. Он использует понятия «центробежных» и «центростремительных» сил, чтобы показать влияние объединительных и разъединительных тен­денций в жизни славянских племен на развитие форм языка, куль­туры, государственности. Ученый делает и более широкие обобще­ния, указывающие на то, что «нация определяется общим языком и общими культурными и политическими учреждениями» [11]. Нача­ло истории русской народности и русского языка Шахматов свя­зывает с действием центробежных сил, когда восточнославянские племена отделились от своих соплеменников и зажили обособлен­ной жизнью.

Разделяя идеи славянофилов о роли духовных факторов в про­буждении национального самосознания, русский ученый в качестве решающего фактора образования государственности рассматривает просвещение и культуру. «Как только в стране складываются осно­вания для своей местной, национальной культуры, — пишет Шах­матов, - стране обеспечивается национальное единство» . Наряду с просвещением и культурой, в качестве факторов процесса разви­тия народности он исследует национальное и религиозное самосо­знание. Частью, и притом главной, истории русской культуры, считали и Шахматов, и Фортунатов, является история языка. Воссозда [90] ние исторической картины звукового и морфологического развития русского языка открывает, по их мнению, путь к постижению духа создавшего язык народа, позволяет понять его культурную историю, его сложное и великое прошлое.

В плоскости аксаковского взгляда на язык как знаковую форму Фортунатов решал и центральную проблему философии языка - проблему соотношения языка и мышления. Он отстаивал пози­цию, согласно которой «...не только язык зависит от мышления, но... и мышление в свою очередь зависит от языка: при посредстве слов мы думаем и о том, что без тех или других знаков не могло бы быть представлено в нашем мышлении, и точно так же при по­средстве слов мы получаем возможность думать так, как не могли бы думать при отсутствии знаков для мышления по отношению именно к обобщению и отвлечению предметов мысли» [12]. Пред­ставление о слове как знаке предметов мысли Фортунатов после­довательно развивал в своих трудах, подчеркивая тем самым зна­чение формализма для решения вопроса о соотношении мыш­ления и языка.

В докладе «О преподавании грамматики русского языка в сред­ней школе» на съезде учителей Фортунатов вновь возвращается к теме взаимоотношений языка и мышления, подчеркивая в его ре­шении присутствие не только теоретического смысла. При этом особое внимание он сосредоточил на теме выражения мысли не только посредством языка, но и в самом языке. Фортунатов писал: «Тот, кто не привык думать об отношении языка к мысли, замечает главным образом лишь внешнее проявление, обнаружение связи, существующей между мышлением и языком: язык представляется средством для выражения наших мыслей» [13]. Поэтому ученый счи­тал неудачным определение языка как средства выражения мысли. Фортунатов обращает внимание на то, что придание языку лишь экспрессивной функции (выражения человеческих чувствований и мыслей) обедняет понятие о нем, поскольку с этой стороны он лишь внешнее проявление мысли и предполагается, будто мысль «сама существует, развивается совершенно независимо от слов, по­добно тому, как в нашей речи вместе с мыслями выражаются и раз­личные наши чувствования (например, в словах-междометиях или в видоизменениях речи), которые сами действительно существуют, развиваются независимо от слов» [14]. Слово не является лишь какой-то внешней оболочкой по отношению к мысли, считал ученый. [91]

Ближе к истине, по мнению Фортунатова, подход к языку не только как к средству выражения мыслей, но также как к ору­дию мышления. «В нем указано на то, — говорил ученый, — что мышление создает для себя нечто при посредстве языка», но и здесь «значение языка в процессе мышления все-таки разъяс­нено неточно, а именно, при таком определении языка легко вно­сится представление о языке как о постороннем для самой мысли, хотя и полезном для нее орудии, между тем как в действитель­ности явления языка по известной стороне принадлежат к явле­ниям мысли» [15].

Фортунатов обосновывает единство языка и мышления их принадлежностью к миру психического, где язык предстает как психическое явление, протекающее в сознании человека в виде системы представлений звуков речи, ассоциативно связанных друг с другом. В этом историки языкознания усматривают влия­ние на ученого идей ассоциативной психологии И.Ф. Гербарта и И.М. Сеченова [16]. Однако было бы преувеличением говорить о психологизме философско-лингвистической концепции Фортуна­това, поскольку в науке уже в ту пору прочно утвердилось понима­ние того факта, что вне данных психологической науки проблема языка не имеет своего решения. К данным психологии прибегал и Гегель, когда необходимо было говорить о языке конкретным образом. Он отмечал, что по отношению к языковому материалу (словесному составу) «следовало бы вернуться к антропологиче­ской, точнее, психофизиологической точке зрения» [17].

В философии языка Фортунатова язык выступает как категория практического сознания, подразумевая под этим ту роль, которую он выполняет в жизни людей. Уже в философской концепции языка славянофилов содержится указание на ту роль, которая отводится слову в пробуждении и развитии самосознания народа. Через веру, философию и словесность слово превращается в важный духовный фактор воздействия на общественное сознание. Язык, как и речь, в этом смысле не психологическое явление, а вид деятельности, превращающий сознание из потенциального в актуальное, активно действующее сознание. Об этом писал и Гегель, подчеркивая, что язык является более совершенным выражением человека, чем не­произвольное обнаружение души [18]. Формальная выразительность средств языка, в отличие от внутренних интенций, объективирует систему знаний человека о мире. [92]

Понимание языка как практического сознания, впервые в рус­ской философии выраженное в интуитивной форме славянофи­лами, было в XIX веке весьма популярно. Среди философов понятия «практическая философия», «практический разум» находили широ­кое применение. В «Немецкой идеологии» К. Маркс и Ф. Энгельс указывали на то, что «язык есть практическое сознание, существую­щее и для других людей и тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми» [19]. Язык, таким образом, предстает не как внешний атрибут сознания, а как его функциональное активное воплощение, определяющее смыслообразующий характер деятель­ности человека. В лингвистике понимание языка как функциональ­ного воплощения сознания было впервые сформулировано В. фон Гумбольдтом, который видел в нем продукт деятельности духа, приобретающий способность в процессе своего функционирования воздействовать на народ. Хорошо известно, что этот подход к языку в современную эпоху получил дальнейшее развитие, способствовал превращению языка в один из наиболее действенных инструментов манипулирования массовым сознанием. X . Ортега-и-Гассет в сере­дине XX века назвал эту способность тиранией языка, делающей тщетной любую попытку человека уйти от общества.

Фортунатов был одним из первых русских ученых, кто обратил­ся к изучению механизмов активности языка. На основе философско-психологического анализа он установил особенности протека­ния процессов мышления, в которых важное значение приобретают слова как знаки для мысли. Ученый полагал, что первоначальное свое содержание слово получает в результате впечатления, получае­мого человеком от предметов, форму же слово обретает в процессе умственной работы, когда человек ставит предметы внешней дейст­вительности в определенные отношения друг к другу и затем осмы­сливает эти отношения.

Положения ассоциативной психологии ученый часто привлекал для характеристики процесса мышления. Но психология у Фортуна­това выступает лишь субстратом для выяснения роли языка в мыс­лительном процессе. Рассматривая грамматические категории на фоне психологии, ученый отнюдь не абсолютизирует роль послед­ней. «Грамматика, — писал В.В. Виноградов, — вступает у Фор­тунатова то в союз, то в конфликт с психологией» [20]. [93]

Следует отметить, что союз языкознания и психологии имел важное значение для выяснения активности языковых форм, кото­рым русский лингвист придавал особое значение. В своей работе «Сравнительное языковедение» Фортунатов отмечает, что «наше мышление состоит из духовных явлений, называемых представле­ниями, в их различных сочетаниях, и из чувства соотношения этих представлений. Представлением, как известным духовным явле­нием, называют тот след ощущения, который сохраняется некото­рое время после того, как не действует уже причина, вызвавшая ощущение, и который впоследствии может воспроизводиться по действию закона психической ассоциации» [21]. Эти духовные явле­ния связываются между собой, ассоциируясь по признакам сходст­ва. В языке происходит аналогичный процесс, когда, по наблюде­нию Фортунатова, «по закону психической ассоциации образуется связь и между слуховыми ощущениями звуков речи и теми дви­жениями, которые производят эти звуки...» [22]. Возникают звуковые представления, выступающие заместителями других представлений, то есть представлениями знаков для мышления.

Фортунатов отмечает важную особенность слов, выступающих знаками для мысли, которая выражается в том, что от них не требу­ется непосредственной связи с предметом мысли. Для «...представле­ний вовсе не требуется непосредственная по происхождению связь между представляемыми знаками и тем, что ими обозначается. ...Всякий звук речи или всякий комплекс их сам по себе одинаково способен иметь в языке всякие значения» [23]. Это становится воз­можным в силу особенностей протекания мыслительных процессов, которые используют в качестве основы не только слова как знаки, но и новые представления, являющиеся знаками тех отношений, ко­торые складываются в мышлении. Отмечая данное обстоятельство, ученый тем самым подчеркивал активный, опережающий характер мыслительной деятельности человека. Указывая на то, что в челове­ческом языке присутствует лишь очень незначительное число слов, имеющих по происхождению связь их звуков с обозначаемыми предметами мысли (в первую очередь — это звукоподражательные по происхождению слова), Фортунатов склоняется к выводу, что «для... появления языка требовалась известная степень развития способности произносить различавшиеся между собою членораз­дельные звуки речи... в соединении с известным развитием духов­ных способностей» [24]. [94]

Эти положения нашли свое подтверждение в современной науке. Известный отечественный специалист в области нейролингвистики А.Р. Лурия в своей последней монографии «Язык и созна­ние» подчеркивал, что даже при том, что онтогенез никогда не повторяет филогенеза, начало настоящего языка ребенка и возник­новение первого слова, которое является элементом этого языка, происходит далеко не сразу и имеет очень длительную историю. Его появление охватывает известный период, связанный с процессом усвоения звуков языка, с действием ребенка и с его общением со взрослыми [25].

Изучение различных аспектов соотношения языка и мышления позволило Фортунатову развить представление Аксакова о знаковой природе языка. Знаковость есть важнейшее свойство слова, позво­ляющее мышлению с помощью знаков замещать те или иные мысли и чувствования. «Язык в процессе нашей устной речи, когда мы говорим, выражая наши мысли, существует потому, — подчер­кивал ученый, — что он существует в нашем мышлении; слова в нашей речи непосредственно выражают, обнаруживают такие мысли, в состав которых входят представления тех же слов как знаков для мышления, т.е. как знаков или того, о чем мы думаем, или того, что образуется в процессе мышления о тех или других предметах мысли» [26]. Знаки, дающие представления о том, что непосредственно вовсе не могло бы быть представлено в нашем мыш­лении, выполняют важную роль в познавательной деятельности че­ловека, в процессах его абстрактного мышления, выполняя, с одной стороны, функцию отвлечения от признаков конкретного, с дру­гой - обобщения общего и существенного в предметах и явлениях. Например, пишет ученый, «я не могу... иметь непосредственное представление березы вообще, т.е. такое, которое не было бы пред­ставлением какой-либо индивидуальной березы, в различной степе­ни ясности тех или других составных частей его, но представление слова береза является в моем мышлении представлением знака, об­щего для всех индивидуальных берез, т.е. представлением знака для различных индивидуальных берез в общих всем им свойствах» [27].

Выделяя абстрагирующую роль языковых знаков, Фортунатов подчеркивал, что она возможна в силу социального характера язы­ка, позволяющего преодолеть особенности индивидуального вос­приятия, а также компенсировать отсутствие представлений о тех или иных явлениях знаками представлений об этих явлениях, «при [95] посредстве слов мы думаем и о том, что без тех или других знаков не могло бы быть представлено в нашем мышлении» [28]. Признание абстрагирующей роли языка и его социальной природы, обеспе­чивающих достижение понимания между людьми, в то же время свидетельствует о недооценке ученым роли понятий в мышлении человека. Считая представление духовным явлением, обусловлен­ным влиянием психических представлений на функционирование языка, Фортунатов игнорирует обобщенный и абстрактный харак­тер мышления и роль понятий в его функционировании.

Влияние языка на мышление русский ученый видел также в том, что посредством словесных знаков человек получает возможность передавать свои мысли для другого. Язык способствует интенсивной социализации человека, выработке активного и осмысленного от­ношения к окружающей действительности. Знаки языка, как пока­зал Фортунатов, являются не только средством выражения различ­ных чувствований человека — экспрессивной функции, но также яв­ляются выражением «наших духовных явлений для другого лица» [29], способным вызвать желаемую реакцию лицом, говорящим свою мысль. Другими словами, ученый указывает на то, что язык спо­собен заставить людей действовать в определенном направлении с вполне определенными целями. Побудительная и регулятивная функции языка есть выражение его понимания как практического сознания. Ученый считал, что изучение языка имеет своей целью развитие мыслительных способностей человека. Но оно преследует также и другую задачу — обеспечить тесную связь со своим внут­ренним «Я» каждого думающего и говорящего на этом языке, что позволяет познать внутреннюю природу и ее силу, пробуждает самосознание.

Опора Фортунатова на идеи ассоциативной психологии была нацелена на освобождение языкознания от методов формально-ло­гического изучения языка. Ученый считал, что язык не может быть включен в жесткие формально-логические рамки, ориентирующие на выделение в предложении субъекта, предиката, связки. История языка и мысли не может быть представлена, считал он, как разви­тие способов и видов выражения мысли на формально-логический лад. Акт мышления не тождественен логической абстракции. Члены предложения следует рассматривать не с позиций формальной ло­гики, а как взаимопроникающие и друг без друга не существующие элементы единой мысли. По его мнению, формально-логическая [96] структура языка не зависит от структуры данной конкретной мысли. Основываясь на тождестве языка и мышления, Фортунатов был убежден в том, что функционирование языка не связано с законами логики. Отсюда он делал ошибочный вывод, что единственная зада­ча логики — это организация словесного материала безотноси­тельно к его содержанию. Следствием недооценки влияния логики в отчетливой форме стала и недооценка познавательных возмож­ностей, заключенных в понятии.

В качестве альтернативы логицизму Фортунатов выдвигал фор­малистический подход к языку. Исследования в области индоевро­пейских языков, которые, по общему мнению лингвистов, представ­ляют наиболее законченный и развитый флективный тип, позволи­ли русскому ученому выявить ту важную роль, которую выполняют языковые формы. Поставив во главу угла формальные, т.е. собст­венно лингвистические критерии, он создал учение о формах сло­воизменений и формах словообразований, получивших общее при­знание в русской лингвистике.

В основе учения Фортунатова — понятие формы слова. «Формой отдельных слов в собственном значении этого термина, — писал ученый, — называется способность отдельных слов выделять из себя для сознания говорящих формальную и основную принадлеж­ность слова» [30], т.е. основу (корень) и флексию. Под формальной принадлежностью им понималась такая принадлежность звуковой стороны слова, которая видоизменяет значение основы слова. Как отмечал В.В. Виноградов, «форма слова, по Фортунатову, — это формальная примета грамматической функции в строении отдельного слова. Она заключается во флексии (внешней или внутрен­ней), в ее отсутствии (отрицательная форма), если это отсутствие служит признаком грамматического значения слова, или в словооб­разовательном аффиксе» [31]. Более того, формализм фортунатов­ской школы представлял собой поиск собственно лингвистических, «формальных» критериев для решения проблем языкознания. На фоне той ситуации, которая сложилась в лингвистике в конце XIX века, когда языкознание представляло конгломерат разрозненных наук, тяготевших то к психологии (учение о формах слов), то к физике и физиологии (фонетика), то к логике (синтаксис), то к истории народа (лексика), требовалась достаточно ясно осоз­наваемая лингвофилософская методология, с помощью которой можно было бы восстановить целостность лингвистического знания [97] как самостоятельной области научного знания со своими зако­нами и принципами.

Определение формы слова, в котором упор делается не на корне, а на флексиях и аффиксах, по мнению некоторых исследо­вателей, лишает формы не только неизменяемые служебные слова, но и некоторые неполнозначные слова, например несклоняемые существительные (метро, кашне), которые не выделяют ни основной, ни формальной «принадлежности». Фортунатов допускает, таким образом, наличие «бесформенных слов» и «бесформенных язы­ков» [32]. В современной лингвистике считается, что предложенное Фортунатовым определение формы слова не соответствует структу­ре русского языка, где нет бесформенных слов, так как лексическое значение всякого слова подводится под ту или иную грамматиче­скую категорию, а грамматическое значение органически включено в смысловую структуру каждого слова, находя выражение в речи [33].

Изучение соотношения формы и содержания в языке показыва­ет, что оно имеет достаточно противоречивый характер, что не было в полной мере оценено Фортунатовым. Кроме общих момен­тов, объединяющих форму и содержание, между ними имеется ряд следующих моментов взаимосвязи: во-первых, стабильность формы и текучесть содержания; во-вторых, стремление языковой формы воплотить в себе как можно больше содержания и противополож­ная тенденция языкового содержания — выразиться в как можно большем количестве языковых форм; в-третьих, социальный харак­тер их соотношения и обязательность для всех говорящих форм языка; в-четвертых, противоположность тенденций развития содер­жания — от наглядности ко все возрастающей абстрактности и, напротив, стремление языковой формы к большей конкретности и т. д. [34]. С этой точки зрения нельзя, конечно, говорить о наличии бесформенных языков, так как форма существенна, а сущность сформирована. Всякое слово оформлено уже тем, что оно выпол­няет определенные грамматические функции, занимает свое место в грамматической системе языка, подводится под ту или иную грамматическую категорию. Во многих философских концепциях языка под формой понимается заложенное в смысловой структуре слова представление его вещественного содержания в свете той или иной грамматической категории и в ее семантических пределах [35], что помогает преодолеть односторонность в понимании структуры языка. [98]

В учении Фортунатова о форме слова выделяется также и ряд других особенностей, раскрывающих существо его языкового фор­мализма. Известно, что изучение формы слов осуществлялось уче­ным вне их исторического развития, поскольку, как он считал, они результат живых соотношений, свойственных языку в данную эпоху. Фортунатов полагал, что синхроническое изучение языков, т.е. сравнение форм словоизменений и словообразований у раз­личных народов, близких по языку, позволяет проследить их эволюцию. Этимологические исследования, к которым прибегали сла­вянофилы и некоторые лингвисты, воспринимались им, не без оснований, как стремление подменить онтологию этимологией. Чтобы подчеркнуть свою отстраненность от этимологии и оттенить нацеленность на изучение форм слова, Фортунатов выделяет в грамматике ту ее часть, которая получила название морфологии.

Ученый верно усматривал в этимологических разысканиях лишь отправной пункт для поиска мотивов зарождения слова и первые шаги его социального бытия. Кроме знания истории духовной и ма­териальной культуры, для правильного и продуктивного примене­ния этимологического метода необходимы ясные и точные сведе­ния по истории морфологического состава языков [36]. Ученый был убежден, что форма не является естественной принадлежностью языка вообще в его отношении к мышлению и поэтому по ее изме­нениям представляется возможным лучше изучать историю языка, нежели по внутреннему значению.

Задачей языкознания, по мнению Фортунатова, является иссле­дование языка в его истории, которую он представлял, во-первых, как постоянно изменяющиеся с течением времени факты языка в их звуковой стороне и в их значениях, причем те и другие изменения не зависят одни от других; во-вторых, история языка пред­стает как появление с течением времени новых фактов, не сущест­вовавших прежде в данном языке; и, в-третьих, в истории языка с течением времени происходит утрата тех или других фактов, существовавших прежде в данном языке [37]. Поэтому, полагал уче­ный, изучение истории языка должно быть прежде всего изучением звуковой стороны и значений языка. Обе эти стороны составляют предметы изучения особых отделов. Грамматика изучает формы слов, историю значений в данном языке — семасиология. Причем изучать историю языка, по мнению Фортунатова, необходимо начи­нать с изучения истории звуковой стороны слов — фонетики, как [99] наименее сложных и доступных фактов. Новые результаты в обла­сти лингвистики, полученные им, указывали на бурный рост науч­ного знания, процесс дифференциации которого не обошел сто­роной и языкознание, где все большее распространение получали эмпирические методы исследования.

Другая особенность фортунатовского учения о форме слова ука­зывает на абстрактный характер и системность форм слова: «...вся­кая форма в слове является общею для слов с различными основа­ми, и вместе с тем всякая форма в слове соотносительна с другой, т.е. предполагает существование другой формы, с другой формаль­ной принадлежностью, но с теми же основами слов, т.е. с теми же их основными принадлежностями» [38]. Формальная принадлежность слов становится основой их изучения, а языковой формализм за­кладывается в основание методологии науки о языке. «Формальные принадлежности полных слов, видоизменяя известным образом значения различных основ... вносят, следовательно, в слова извест­ные общие изменения в значениях, т.е. при посредстве различий в формах полных слов обозначаются в данных предметах мысли различия, общие этим предметам мысли, как принадлежащие к одному классу в известном отношении» [39].

Акцент на формальной стороне слов был важен еще и потому, что позволил понять ее функциональное назначение в языке, кото­рое, изменяясь, тем самым изменяет отношения, существующие у данного предмета мысли. Изменяя формальную принадлежность слова, человек реализует не только номинативную функцию языка, но и тем самым анализирует те системы связей, категорий, в кото­рые этот предмет входит. «Таким образом, — пишет А. Р. Лурия, оценивая значение данного подхода к языку, - называя предмет, человек анализирует его, причем делает это не на основании конкретного собственного опыта, а передает опыт, накопленный в общественной истории в отношении его функций, и передает... систему общественно упрочившихся знаний о функциях этого предмета» [40]. Форма слова в данном случае выступает в роли сред­ства уникализации духовного опыта народа, на что указывали в свое время славянофилы и что своими исследованиями подкрепил Ф.Ф. Фортунатов.

Будучи одной из первых формализованных теорий в языкозна­нии, фортунатовское учение о языке предваряло некоторые совре­менные структуралистские течения, в частности ряд положений [100] американской дескриптивной лингвистики, которая выделяет фор­мальные классы слов на тех же основаниях, что имеют место и в теории Фортунатова.

Взглядам Шахматова на языковые формы была присуща более широкая трактовка понятия формы слова. Наряду с известной зави­симостью от взглядов Фортунатова, его ученик стремился преодо­леть свойственный им разрыв между содержанием мысли и ее язы­ковой формой. Признавая вслед за Фортунатовым тот факт, что «грамматическая форма слова определяется или присутствием в ней окончания, или отсутствием его», Шахматов в то же время утверж­дал, что «формальное значение слова познается только по связи одних слов с другими» [41] и зависит прежде всего от реальных значений. В «Очерке современного русского литературного языка» Шахматов подчеркивает, что «реальное значение связывает слово непосредственно с внешним миром», оно «зависит от соответствия его как словесного знака тому или иному явлению внешнего мира» [42]. Связь реальных значений со словами находит свое вопло­щение в тех трех главных категориях реальных значений, кото­рые возникают в уме говорящего. Эти три главные категории реальных значений определяются как представление о предметах, представление о качествах, свойствах предметов и представление о действиях, «состоящих предметов». Трем основным категориям реальных значений слов подчинены формальные значения, возни­кающие вследствие того, что изменяемые части речи вступают во взаимные отношения в предложении. Таковы формальные значе­ния падежа и числа в существительных, падежа, числа, рода и сте­пени в прилагательных, лица, числа, времени, наклонения, залога и вида в глаголах.

Шахматов, таким образом, отказывается от фортунатовского по­нимания формы слова как функции его отношений в предложении и противопоставляет ему собственное представление о форме как функции значения, получившей свое развитие в работах А.А. Потебни, В.В. Виноградова, Л.В. Щербы. Вместе с тем нельзя говорить о взаимоисключающем характере этих двух концепций формы, поскольку та и другая фиксируют внимание на совершенно закон­ных и оправданных аспектах изучения формообразования.

Сохраняя убеждение в том, что формальные значения слов на­ходятся в зависимости от значений реальных, Шахматов стремился к преодолению недостатков фортунатовского определения формы [101] слова. В значении он видел то средство, каким проявляет себя слово в мысли человека. Грамматические категории, в понимании уче­ного, — это шаблоны, выработанные человеческой мыслью в целях языкового общения. И мысль неуклонно подводится под эти шабло­ны, ассоциируясь с ними как с внешними значениями, и посредст­вом них получает словесное выражение. Тезис Шахматова об обусловленности формальных значений вещественными дает осно­вание усматривать более глубокое понимание русским языковедом единства мышления и языка.

Однако указание Шахматова на реальные значения, стоящие за словами, не свидетельствуют об идеалистическом представлении им соотношения мышления и бытия. Ученый в качестве основы мира, его Сущего видит мыслительные процессы, которые интенси­фицируются за счет опыта и текущих переживаний. В подтвержде­ние он ссылается на цитату из «Логики» X . Зигварда (1830-1904), которая созвучна его выводам: «Основную часть нашего мирозда­ния „мира Сущего" образуют представления об единичных пред­метах; эти предметы мыслятся всегда как носители качеств и как производящие из себя, благодаря движениям и изменениям, такие действия, которые находят себе выражение в прилагательных и глаголах» [43]. Ученый приходит к выводу, что факты языка основа­ны на свойствах человеческих представлений, а тесная внутренняя связь между языком и мышлением имеет психологическую природу.

Ф.М. Березин отмечает, что для философско-лингвистических взглядов Шахматова было характерно то, что он не рассматривает важнейший методологический вопрос о связи языка и мышления отдельно (связь языка и мышления он, конечно, признает) [44]. Язык, считал русский лингвист, неотделим от мысли и поэтому не может стать предметом, объектом мысли. Это происходит в силу того, что язык является орудием мысли. Человек мыслит словами, т.е. эле­ментами языка. Шахматов убежден, что вне связи с мышлением могут изучаться только звуки, поэтому фонетика не требует психологического обоснования. Тесное сближение учения о языке с мето­дологией других культурно-исторических дисциплин и психологией «языкового сознания» было отличительной чертой научной деятель­ности А.А. Шахматова, который, по мнению академика В.В. Вино­градова, преодолел систему своего учителя главным образом на путях синтеза грамматики и психологии. «Рассматривая язык как явление социальной жизни и его эволюцию как результат взаимо [102] действия индивидуального момента и социальной среды, А.А. Шах­матов изменение языка ставил в зависимость от тех психологиче­ских факторов, которые помимо сознания говорящего преобразуют его говоренье» [45].

Широкая трактовка языкового формализма приводит Шахмато­ва к определению предложения как словесного выражения единицы мышления. По его мнению, именно через предложение реализуется связь языка и мышления, ведь «язык в своих элементах зародился и развивался в составе предложения, ибо предложение является единственным способом обнаружения мышления в слове» [46].

Психологической основой предложения является сочетание представлений, образованных в опыте человеком, а также его чувст­венных переживаний в особом акте мышления, который, как отме­чает Шахматов, «имеет целью сообщение другим людям состояв­шегося в мышлении сочетания представлений» [47]. Имея в виду роль языка как средства общения, он назвал этот акт мысли ком­муникацией.

Учение Шахматова о коммуникации, разработанное им в самом начале XX века, было не только крупным вкладом в развитие син­таксической теории. Очевидно было и его философское значе­ние — ученый впервые свел воедино все функции языка, оттал­киваясь от его понимания как грамматического целого. Понятие предложения, выполняющего важную роль единицы мышления, объемлет собой почти все существующие в языке виды предложе­ний. Шахматов нашел ту формальную языковую структуру, которая способна передавать широкий спектр отношений — познаватель­ных, экспрессивных, коммуникационных, номинативных, регуля­тивных и проч. - между людьми.

Посредником между предложением и коммуникацией как актом мысли Шахматов считал внутреннюю речь, которая представляет собой облеченную в слуховые и зрительные знаки мысль. Внутрен­няя речь выполняет важные функции в мыслительной деятельности человека, конкретизируя сложные и расплывчатые образы представ­лений. «Внутренняя речь, - пишет Шахматов, - главный материал свой заимствует из звуковых представлений о словах, оперирует, следовательно, слуховыми знаками; но вызвавший ее психологиче­ский акт (коммуникация) может сообщить ей не только эти слухо­вые знаки... но также и ряд других элементов в виде представ­лений об отношениях и чувствах, вызываемых таким сочетанием; [103] эти элементы стремятся прорваться наружу во внешнюю речь через посредство той же внутренней речи» [48].

Сложный психологический процесс, протекающий в голове че­ловека, он рассматривал как процесс преобразования, разложения образов на соответствующие элементы, вследствие чего сама ком­муникация приобретает определенность и возможность обнару­жения. И если свое «начало коммуникация получает за пределами внутренней речи», то «завершается она в процессе внутренней речи, откуда уже переходит во внешнюю речь» [49]. Шахматов, раскрывая сложнейший процесс зарождения и последовательного формиро­вания речи-мысли, предвосхитил современные исследования харак­тера мыслительных актов и структур. Шахматовское понятие «коммуникация» позволило глубже понять механизмы взаимосвязи языка и мышления, поскольку она, с одной стороны, «отражает... глубочайшие недра человеческой психики, а с другой - те внешние средства, которыми она обнаруживается, т.е. звуковые представления о словах» [50].

Значение шахматовского учения о коммуникации заключалось еще и в том, что в нем воплощено представление русского уче­ного о социальном назначении языка, которое было краеугольным камнем его мировоззрения. Вот почему, как писал один из его современников С.И. Бернштейн, «в коммуникации А.А. Шахматова привлекал телеологический момент» [51]. В своей общественно-поли­тической деятельности, и прежде всего в качестве члена Государст­венного Совета, академик А.А. Шахматов не однажды демонстри­ровал свою гражданскую позицию, своим словом крупного ученого и мудрым советом помогал найти верные решения важных госу­дарственных проблем. В частности, он был инициатором «Записки 342-х ученых» о нуждах русской школы, способствовавшей появ­лению царского указа от 27 августа 1905 года об университетской автономии.

В письме президенту Академии наук великому князю Константи­ну Константиновичу, связанном с «Запиской», Шахматов приводит цитату из Ю.Ф. Самарина о том, что «в жизни каждого народа на­ступает пора, когда участие его в собственной его политической судьбе делается явным и гласным, облекается в определенную форму, требует себе признания, как права» [52]. Ссылка ученого на одного из известных деятелей славянофильства здесь не случайна. Шахматов считал себя последователем славянофильской идеи един [104] ства слова и дела и в языке видел важное средство пробуждения общественной мысли и энергии, форму выражения волеизъявле­ния масс, активности индивидуума.

Языковой формализм русских лингвистов второй половины XIX — начала XX века стал закономерным продолжением идей славянофилов о связи между языком и историей народа, историей его самосознания. Существовала также преемственность и между философией языка Фортунатова и основанной им Московской лингвистической школой и философией языка Аксакова, что под­тверждается и современными исследованиями [53]. Недостаточно убе­дительны утверждения некоторых исследователей, в частности Б.М. Гаспарова, о том, что строго формальный подход Фортунатова к языку основывался на его понимании «как стабильного структур­ного остова, независимого от конкретных употреблений и имею­щего универсальные принципы строения» [54]. Всем своим творчеством Фортунатов демонстрировал глубокую приверженность прин­ципу взаимосвязи истории языка с историей народа, доказательству органической связанности языковых форм с условиями употреб­ления, со складом мысли и коллективным опытом народа, говоря­щего на этом языке.

Обращение Ф.Ф. Фортунатова и А.А. Шахматова к истории зву­кового и морфологического развития русского языка стало основой новых направлений в отечественном языкознании, способствовало обогащению истории культуры народа новыми фактами, почерпну­тыми из истории развития языковых форм. Своими исследования­ми русские лингвисты подтвердили интуитивно понятую славяно­филами взаимосвязь, существующую между жизнью и бытом народа и его языком. На лингвистическом материале они доказали, что именно язык выступает универсальным средством выражения раз­личных форм народной жизни. В социальной памяти поколений через свои формы язык сохраняет духовный опыт предков, спо­собствует передаче традиций народа, преемственности в развитии его культуры.

Итогом развития философии языка стало осознание важности своевременного разрешения вопросов, связанных с выявлением места и роли языка в духовной жизни общества. Показательна в этом отношении деятельность академиков в работе Комиссии по упрощению русского правописания, созданной при Академии наук в 1904 году, где Фортунатов и Шахматов выступили совместно [105] и согласованно как сторонники реформирования русской орфо­графии. Смысл своей деятельности по созданию нового русского правописания ученые видели в стремлении достичь большего одно­образия в правописании и согласовании его с живым произноше­нием и историческим развитием языка.

Еще Петр I своей просветительской деятельностью восстал про­тив мнения, что «о материях важных можно трактовать только на церковно-славянском языке», и приложил немало усилий для ре­формирования русской орфографии, приспособления ее для нужд развития образования и распространения просвещения. Немало усилий в этом направлении приложил и М.В. Ломоносов, отстаи­вая те здравые орфографические приемы, которые он разработал в своей грамматике, требуя, чтобы правописание «не отходило да­лече от главных российских диалектов» и «чтобы не удалялись много от чистого выговору» [55]. Однако, как писал А.А. Шахматов, «многое из ломоносовской орфографии отвергнуто и забыто, благо­даря составителям школьных грамматик XIX века, типичным пред­ставителем которых был Н.И. Греч. Эти грамматики облекали русский язык в тот самый иноземный орфографический мундир, в котором мы его застаем...» [56]. С XVIII века правописание в общих чертах оставалось без изменений, между тем как российское обще­ство ушло далеко вперед в своем развитии.

Философский подход Фортунатова и Шахматова к проблемам развития русского языка позволил им в массе противоречивых представлений, имевших хождение в обществе по вопросу о рус­ском правописании, сформулировать научно обоснованный проект орфографической реформы. Его научное достоинство заключалось в удачном отборе ее важнейших положений из обширной и слож­ной практики исторически сложившегося русского правописания, которые декретами Совета Народных Комиссаров от 23 декабря 1917 года и 10 октября 1918 года были воплощены в жизнь, спо­собствовав облегчению усвоения русской грамоты, совершенство­ванию общего образования и освобождению школы от ненужной и непроизводительной траты времени и труда при изучении пра­вил правописания.

Применив сравнительно-исторический метод в языкознании, что представляло в известном смысле лингвистическую революцию, Фортунатов и Шахматов показали, каким образом в языковых фор­мах отражается уникальный духовный опыт народа, говорящего на [106] данном языке. Впервые в исследованиях лингвистов язык предстал как явление культуры, изучение которого требует адекватных ему методов. Обоснование и использование сравнительно-историческо­го метода позволило освободить лингвистику от логицизма, психо­логизма и биологизма, придать ей статус самостоятельной науки со своими методами исследования.

Перенеся внимание с субстанции на структуру, русские ученые раскрыли широкие функциональные возможности, заложенные в природе языка и его формах. Философское осмысление значения и роли языка как практического сознания позволило в полной мере оценить социальное назначение языка в различных видах чело­веческой деятельности. Фортунатов и Шахматов раскрыли механиз­мы активности человеческого сознания, которые опираются на раз­нообразные функциональные проявления языка. Они исследовали мыслительные процессы, которые в своей деятельности опираются на знаки языка. Все это позволяет видеть ту преемственность, кото­рая существовала в развитии философии языка в России. Философско-лингвистическое учение Ф.Ф. Фортунатова и А.А. Шахматова представляет собой закономерное и научно обоснованное развитие формалистического направления в философии языка, которое было заложено в идеологии и философии славянофилов. Формалистиче­ское направление указало на реально существующую зависимость между языком и мировоззрением народа.

Положение о связи языка и мировосприятия народа получило свое развитие в современной философии языка, где подчеркива­ется, что «язык может... рассматриваться единым основанием лю­бых мировоззрений» [57]. В глубокой и содержательной работе «Роль языка в становлении и развитии философии» М.К. Петров пишет: «Прямой ход от грамматики к мировоззрению... довольно точно отражает положение дел в нашей европейской культурной тради­ции — космос Аристотеля устроен по правилам-категориям грамма­тики греческого языка» [58]. Обращение к грамматике русского языка позволяет полнее и глубже понять особенности формирования мировоззрения и менталитета русского народа.

Итогом развития формалистического направления в филосо­фии языка стало осознание важности своевременного разрешения вопросов, связанных с выявлением места и роли языка в духовной жизни общества. В переломные периоды истории язык как наибо­лее совершенное выражение народного духа приобретает особое [107] значение и предстает одновременно и в качестве средства выраже­ния национального самосознания, и как тот способ, каким созна­ние пробуждается в обществе.

В лингвофилософии славянофилов всесторонне проанализиро­вана многоплановость языка, в котором они видели и социальный инструмент, и предмет изучения. В идеологии славянофильства язык предстает как средство уникализации и универсализации ду­ховного опыта и духовной жизни российского общества. Философское изучение языка позволило родоначальникам отечественной философии, и прежде всего К.С. Аксакову, раскрыть взаимосвязь языка и мышления, определить их роль в познании, преодолеть формально-логический подход в их объяснении.

Интерес к философским вопросам языка стимулировался еще одним обстоятельством, связанным с формированием самобытной русской философии. Славянофилы, критически восприняв отечест­венные и европейские учения о языке, размышляли о поиске аде­кватных духу русской мысли форм ее выражения. Язык, по их мне­нию, будучи выражением народной космогонии, способен с макси­мальной полнотой и объективностью передать ход русской мысли, служить средством ее развития. Философское учение о языке славя­нофилов следует воспринимать как закономерный итог их работы по оформлению отечественной философской мысли в адекватное ей языковое воплощение. Поэтому трудно согласиться с точкой зре­ния А.Н. Портнова, утверждающего, что систематическая разработ­ка философии языка начинается в России только с А.А. Потебни [59].

Окончательное высвобождение учения о языке от формально­логических рамок произошло благодаря деятельности выдающихся русских лингвистов Ф.Ф. Фортунатова и А.А. Шахматова, которые своими исследованиями доказали плодотворность союза филосо­фии и языкознания, способствовали формированию лингвистики как самостоятельной отрасли научного знания. Философско-лингвистическое учение русских языковедов стало методологическим базисом, благодаря которому получили свое развитие различные направления в отечественном и мировом языкознании (фонетика, морфология, структурализм и проч.). Акцент на формальной сто­роне языка обусловил создание ими сравнительно-исторического метода, успешно применяемого в научных исследованиях и по сей день. Недооценка Фортунатовым роли мышления в механизмах функционирования языка скорее была связана с задачами исследо [108] вания феномена языкового формализма, нежели сознательным за­блуждением, что подтвердил своими трудами его ученик А.А. Шах­матов. Формалистическое направление в философии языка, зало­женное трудами А.С. Хомякова, И.В. Киреевского, К.С. Аксакова, Н.П. Некрасова, Ф.Ф. Фортунатова и А.А. Шахматова, составляет важный и необходимый этап в развитии отечественной философии языка, означавший переход от философствования по поводу языка к строгой и научной философии языка.

Лингвофилософская методология формалистического направ­ления оказала существенное влияние на «культурно-историософическое движение» (Н.И. Толстой) евразийцев. Для Н.С. Трубецкого формальный метод выступал эффективным инструментом исследо­вания памятников древнерусской литературы, средством выявле­ния структурных и функциональных особенностей и специфики русской культуры. В письме Р.О. Якобсону идеолог евразийства писал: «Наши эстетические мерила настолько отличаются от древ­нерусских, что непосредственно эстетически чувствовать древнерусские литературные произведения мы почти не можем... И вот тут на помощь нам приходит формальный метод. Уяснив себе „приемы" древнерусских писателей и цели этих приемов, мы начинаем ощу­щать и самые произведения и постепенно „влезаем в душу" древне­русского читателя, встаем на его точку зрения» [60]. Лингвофило­софская методология, разработанная в рамках формалистического направления, получила свое воплощение и в современной филосо­фии языка (М.К. Петров, В.В. Колесов, О.А. Корнилов). [109]

Позитивизм и психологическая теория языка

Развитие философии языка в пореформенной России проис­ходило на фоне общественного подъема, связанного с отменой крепостного права и ростом либеральных и радикальных настро­ений в обществе, а также под влиянием бурного развития науки. Реформы, на путь которых вступила Россия в начале 60-х годов XIX века, возродили надежды либералов и радикалов на помощь науки в решении социальных проблем, в выработке идеологии преобразования общества. В этот период идеи эволюционного развития, синтетичности научного знания, вера в его могущест­во определяли настроения в российском обществе. В глазах обще­ственности научная деятельность приобретала уважение и привле­кательность.

60-70-е годы XIX века для России ознаменованы крупными научными достижениями: в химии — открытиями Д.И. Менделеева и А.М. Бутлерова, в математике - П.Л. Чебышева и А.М. Ляпунова, в геологии - В.О. Ковалевского и П.А. Кропоткина, в физике -А.Г. Столетова, П.Н. Яблочкова и А.Н. Лодыгина, в биологии -И.М. Сеченова и К.А. Тимирязева, в гуманитарных науках - П.Л. Лаврова, С.М. Соловьева, В.И. Даля и др. Отмечая успехи науки в России в то время, К.А. Тимирязев писал, что они связаны не только с деятельностью специалистов, но и с тем общим движе­нием, которое «охватило тогда широкие круги общества, наложило свою печать на школу, высшую и среднюю, на литературу, повлияло более-менее глубоко на общий склад мышления» [61]. [110]

Научные искания русских ученых на первый план выдвигали важные проблемы развития научного знания — взаимоотноше­ния теории и практики, науки и философии, методов получения и классификации научного знания. В этот период возрастает инте­рес к научному осмыслению роли личности в истории. Появляются новые отрасли науки — антропология, физиология, психология, медицина, исторические науки, право, статистика, общая биология, агрономия, которые требовали определения своего места в системе наук, установления способов взаимодействия с другими отраслями научного знания.

Происходящие в науке процессы затронули и языкознание, ко­торое все более превращалось в самостоятельную науку, изучаю­щую сущностные характеристики языка. Ее развитие детерминиро­валось обостренным общественным интересом к проблеме лично­сти, индивидуума, к роли языка в формировании индивидуального сознания. В этой связи значительно возросло внимание к такой науке, как психология, которая во второй половине XIX века все более становилась тем фундаментом, на котором возводились науч­ные концепции, связанные с развитием социологии, истории, есте­ствознания. В то же время и само языкознание играло все большую роль в развитии психологической науки.

Возникший в 20-е годы XIX века во Франции позитивизм вско­ре распространился по всей Европе, овладев во второй половине столетия и умами русских ученых и писателей, видевших в нем, говоря словами Н.Г. Чернышевского, «единственную философскую систему, верную научному духу».

Культ научного знания, вера в научную постижимость бытия, преклонение перед естественнонаучными методами становятся благодатной почвой для распространения в России идей фран­цузского мыслителя Огюста Конта (1798—1857). Как отмечал В.В. Зеньковский, «позитивизм становится философским credo не одних ученых, но подчиняет своему влиянию широкие круги русского общества. Не случайно... что именно шестидесятые годы полагают начало русскому „просвещенству" с его культом науч­ного знания, с его стремлением к широкому распространению этих знаний» [62].

Большинство русских ученых второй половины XIX века в той или иной мере находилось под влиянием философских сочинений О. Конта. Оценивая влияние позитивистского учения на различные [111] слои общества, П.Л. Лавров в 1869 году писал: «Игнорировать пози­тивизм уже невозможно... Теперь позитивизм слишком сильно вко­реняется с году на год в обществе, особенно в среде людей, изучаю­щих науку» [63]. Идеи позитивизма наложили свой отпечаток на фор­мирование и развитие философии языка в этот период.

[1]Виноградов В. В. Алексей Александрович Шахматов. Пг., 1922. С. 12.

[2] Там же.

[3] См.: Понимание историзма и развития в языкознании первой половины XIX века. Л., 1984. С. 301.

[4] Цит. по кн.: Понимание историзма и развития... С. 301.

[5] См.: Шахматов А.А. Филипп Федорович Фортунатов // Смирнов С.В., Дмитриев П.А., Сафронов Г.И. Русское и славянское языкознание в России середины XIX - начала XX в. Л., 1991. С. 39.

[6]Фортунатов Ф. Ф. Сравнительное языковедение. Лекции, читаемые в 1895-1896 гг. М., 1898. С. 10.

[7] Цит. по кн.: Виноградов В. В. Алексей Александрович Шахматов. С. 18.

[8]Шахматов А. А. Курс истории русского языка. Ч. 1. СПб., 1910-1911. С. 12.

[9] Там же. С. 13.

[10]Истрин В. М. А.А. Шахматов как ученый // ИОРЯС. Пг., 1922. Т. 25. С. 41.

[11]Шахматов А.А. Очерк древнейшего периода истории русского языка // Энциклопедия славянской филологии. Вып. 11. Пг., 1915- С. XLVIII .

[12] Там же.

[13]Фортунатов Ф. Ф. Сравнительное языковедение. Лекции, читаемые в 1897-1898 гг. (Литографированный курс). М., 1899. С. 167.

[14]Фортунатов Ф.Ф. О преподавании грамматики русского языка в сред­ней школе // Фортунатов Ф.Ф. Избр. труды. Т. 2. М., 1957. С. 434-435.

[15] Там же. С. 434-435.

[16] Там же. С. 435.

[17] См.: Березин Ф.М. История русского языкознания. С. 131; Толкачев А.И. Ф.Ф. Фортунатов (1848-1914) // Известия АН СССР. СЛЯ. Т. 23- Вып. 5. М., 1964. С. 403.

[18]Гегель. Энциклопедия философских наук. Т. 3. С. 295

[19] См.: Там же. С. 210, 241.

[20]Маркс К, Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 3. С. 29.

[21]Виноградов В. В. История русских лингвистических учений. М., 1978. С. 319.

[22]Фортунатов Ф.Ф. Сравнительное языковедение // Фортунатов Ф.Ф. Избр. труды. Т. 1. М., 1956. С. 111.

[23] Там же. С. 115.

[24] Там же. С. 117.

[25] Там же. С. 118.

[26] См.: Лурия А. Р. Язык и сознание. М., 1979. С. 35.

[27]Фортунатов Ф. Ф. О преподавании грамматики... С. 435.

[28] Там же. С. 436.

[29]Фортунатов Ф. Ф. Сравнительное языковедение. С. 120.

[30] Там же. С. 121.

[31] Там же. С. 136.

[32]Виноградов В. В. Русский язык (грамматическое учение о слове). М., 1986. С. 36.

[33] См.: Богданов С. Н. Форма слова и морфологическая форма. СПб., 1997. С. 124.

[34] См.: Виноградов В. В. Русский язык. С. 37.

[35] См.: Плотников Б. А. О форме и содержании в языке. Минск, 1989. С. 6.

[36] См.: Виноградов В. В. Русский язык. С. 37.

[37] См.: Виноградов В. В. История слов. М., 1994. С. 10.

[38] См.: Фортунатов Ф. Ф. Сравнительное языковедение. С. 193.

[39] Там же. С. 137.

[40] Там же. С. 138.

Лурия А. Р. Язык и сознание. С. 45.

[41]Шахматов А. А. Курс истории русского языка. Ч. 3. СПб., 1910—1911. Сб.

[42]Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка. М., 1941. С. 234.

[43] Там же. С. 248.

[44] См.: Березин Ф. М. История русского языкознания. С. 189

[45] Там же.

[46]Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. Л., 1941. С. 114.

[47]Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка. С. 245.

[48] Там же.

[49] Там же. С. 246.

[50] Там же.

[51]Бернштейн С.И. Основные вопросы синтаксиса в освещении А.А. Шах­матова // Известия ИОРЯС. Т. 25. С. 216.

[52] Цит. по: Петров Д.К. Шахматов как университетский деятель // Изве­стия ИОРЯС. Т. 25. С. 147.

[53] См.: Бондарко А.В. Из истории разработки концепции языкового содер­жания в отечественном языкознании XIX века (К.С. Аксаков, А.А. Потебня, B. П. Сланский) // Грамматические концепции в языкознании XIX века. C. 94.

[54]Гаспаров Б. М. Лингвистика национального самосознания. С. 67.

[55] Цит. по: Чернышев В.И. Ф.Ф. Фортунатов и А.А. Шахматов - реформа­торы русского правописания // А.А. Шахматов (1864—1920). М.; Л., 1947. С. 202.

[56] Там же.

[57]Петров М. К. Роль языка в становлении и развитии философии // Исто­рико-философский ежегодник 91. М., 1991. С. 316.

[58] Там же. С. 317.

[59] См.: Портнов А. Н. Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX - XX вв. Иваново, 1994. С. 288.

[60]Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 779

[61] Цит. по: Ярошевский М.Г. Философско-психологические воззрения А.А. Потебни // Известия АН СССР. № 2. 1946. С. 145.

[62]Зенъковский В. В. История русской философии. Т. 2. Ч. 2. С. 6.

[63]Лавров П. Л. Философия и социология. Избр. труды: В 2 т. М., 1965. Т. 1. С. 578.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования