В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Огден Т.Мечтание и интерпретация
Томас Огден, известный психоаналитик и блестящий автор, в своей книге исследует ткань аналитического переживания, сотканую из нитей жизни и смерти, мечтаний и интерпретаций, приватности и общения, индивидуального и межличностного, поверхностно обыденного и глубоко личного, свободы эксперимента и укорененности в существующих формах и, наконец, любви и красоты образного языка самого по себе и необходимости использования языка как терапевтического средства. Чтобы передать словами переживание жизни, нужно, чтобы сами слова были живыми.

Полезный совет

Если у Вас есть хорошие книги и учебники  в электронном виде, которыми Вы хотите поделиться со всеми - присылайте их в Библиотеку Научной Литературы [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторБезлепкин Н.И.
НазваниеФилософия языка в России: К истории русской лингвофилософии
Год издания2002
РазделКниги
Рейтинг0.53 из 10.00
Zip архивскачать (1 188 Кб)
  Поиск по произведению

«Русское воззрение» и проблема языка в творчестве К.С. Аксакова и Н.П. Некрасова

На рубеже XVIII — XIX веков в западноевропейском, а в начале XIX века — в отечественном языкознании все более осознается ограниченность философии рационализма и принципов всеобщей грамматики. Крупные языковеды отмечали конфликт между обще­принятой теорией и фактами языка. В. И. Даль писал, что не может применить имеющуюся грамматику к русскому языку из опасения, что она собьет с толку, стеснит свободу понимания, сузит взгляд, «отшколярит» [1]. Другой русский языковед отмечал, что «наша грам­матика изобилует схоластикой и вовсе не применима к пониманию родного языка... Язык рассматривается как труп, несмотря на пре­дисловия, в которых авторы обещают обращаться с языком как с живым организмом» [2].

Явственно ощущаемый в лингвистической науке кризис обу­словил критическое переосмысление ее философских оснований. Под влиянием все более возрастающего интереса к изучению на­ционального своеобразия русского языка, его форм и конструк­ций в обществе назрела потребность в иной философской основе осмысления языковых проблем, все более обострялась насущная необходимость выработки новых принципов изучения языка.

С наиболее решительной критикой основ всеобщей грамматики и утверждением нового философского понимания языка впервые в России с целостным учением выступает К.С. Аксаков . Представ­ляя старшее поколение славянофилов, К.С. Аксаков разработал достаточно целостную философскую концепцию языка, в которой, с одной стороны, было критически переосмыслено развитие оте­чественного языкознания, с другой — предложены новые философско-методологические основания решения проблем русского языка, отлившиеся в формы его самобытной философии. Филосо­фия языка Аксакова, несмотря на отсутствие должного к ней внима­ния со стороны научной общественности, тем не менее, по харак­теристике А.Ф. Лосева и В.В. Зеньковского, представляет собой интересное и заметное явление в истории русской философии и отечественного языкознания [3].

Ряд положений философско-лингвистической концепции Акса­кова получил развитие в творчестве представителя славянофильства [60] 60-х годов XIX века профессора Санкт-Петербургского университета Н.П. Некрасова . Он не только скорректировал ряд выводов Акса­кова в соответствии с данными науки, но и углубил представление о роли языковых форм как средств выражения народного духа, его миросозерцания.

Основу взглядов Аксакова и Некрасова составляло учение о формах слов и их основных значений. В их понимании форма слова — главный признак, посредством которого выражается соот­ношение языка и мысли, способ, каким осуществляется бытийность языка народа и появляется возможность объяснить его «дух». Славянофильская идея об уникальности исторического пути России обосновывается ими посредством лингвистического материала, по­черпнутого из истории языка. Аксаков и его последователи пола­гали, что подобно тому, как духовное и социальное развитие рус­ского народа имеет своим содержанием уникальный исторический опыт, так и русский язык в процессе эволюции выработал свои особые языковые формы, отражающие этот опыт. Поэтому нет ни­какой необходимости подражать или следовать чуждым и заимст­вованным формам. Вследствие этого языковые формы русского языка выступают основным объектом их философско-лингвистических исследований.

Практическая реализация установки на изучение формы слова в работах Аксакова и Некрасова позволила исследователям и крити­кам их творчества сделать вывод о том, что их подход к изучению грамматики действительно был новым в теории русской лингвисти­ки, а это дает основание считать их родоначальниками формалисти­ческого направления в русской лингвистике и философии языка [4].

Формалистическое направление в философии языка было выра­ботано Аксаковым и Некрасовым под непосредственным влиянием философских принципов славянофильства. Вместе с А.С. Хомяко­вым и И.В. Киреевским К.С. Аксаков был одним из видных представителей и создателей теории славянофильства, ее страстным и бескомпромиссным приверженцем. Основополагающие идеи изу­чения языка были заложены им в работах: «Ломоносов в истории русской литературы и языка», которая представляла его магистерскую диссертацию, защищенную 6 марта 1847 года; «Несколько слов о нашем правописании», «О русских глаголах»; «Критический раз­бор „Опыта исторической грамматики русского языка" Ф. Буслаева», «Опыт русской грамматики» (не окончена), а также «О русском воз [61] зрении» и в ряде других. Филологические труды К.С. Аксакова не растворились во времени, как принято иногда считать, а со­ставляют неотъемлемую часть отечественной философии языка и языкознания.

По мнению академика Виноградова, самым замечательным, до сих пор еще недостаточно оцененным исследованием Аксакова является его магистерская диссертация, в которой впервые была дана цельная концепция истории русского языка до начала XIX века, изложенная с позиций славянофильской философии. Эта ра­бота имела важное значение для развития философии языка, поскольку в ней философски осмысливается значение созданной М.В. Ломоносовым теории русского национального языка, показа­на односторонность позиции карамзинистов (новаторов) и шишковистов (архаистов) во взглядах на будущее развитие родного языка.

Центральным вопросом своей философии языка, учения о грам­матике Аксаков считал проблему формы. «Первый вопрос грам­матики, — отмечает он, — заключается в том, вследствие каких за­конов слово человеческое, выражая мысль, приняло такие и такие формы» [5]. Обращение к проблемам формы представляло собой не частный случай аксаковских размышлений о ее проявлениях в об­щественной жизни, а было имманентно присущей славянофильству идеей, связанной с отысканием таких форм общественной жизни русского народа, которые бы поддерживали связь эпох, последова­тельность национального развития. Славянофилы видели возмож­ность обновления России на основе самобытного и народного. Кредо славянофильской идеологии Хомяков сформулировал следу­ющим образом: «Долой все заемное! Да здравствует свое, родное, народное, самобытное. Будем же во всем русскими, в устройстве своего государства и быта, в науке, философии, литературе, умст­венной деятельности» [6].

Призыв соратника Аксаков конкретизировал в своей статье «О русском воззрении», где заявил о необходимости проявления национальных форм сознания в научном труде. «Именно... народ­ности, самобытного воззрения и недостает нашей умственной деятельности», — писал он [7].

Русское воззрение подспудно заявляло о себе во всей деятель­ности славянофилов, включая и научную. На основе осмысления особенностей русской грамматики они вырабатывали самобытное и цельное учение о языке. «Настало время для науки, - отмечал [62] Аксаков, - обратиться к самому русскому языку, к самой русской истории и прочим областям знания, и обратиться со взглядом ясным, без иностранных очков, с вопросом искренним, без приго­товленного заранее ответа, — и выслушать открытым слухом ответ, какой дают русский язык, русская история и пр.» [8].

Вопросы, поставленные Аксаковым в связи с изучением рус­ского языка, имели широкую философскую основу. Он прекрасно сознавал, что, для того чтобы обосновать полноправное место рус­ского языка среди европейских языков, необходимо не только его сравнение с другими языками, но важно и раскрыть не менее длительную историю его становления, показать совершенство его форм, благодаря чему он стал носителем духовных богатств народа.

В поиске ответов на философские вопросы о природе и сущ­ности языка, соотношении мысли и слова, его познавательной роли сам Аксаков исходил из того, что необходимо опираться на дости­жения общечеловеческой мысли, которые, по его мнению, нашли наиболее глубокое выражение в классической немецкой филосо­фии. Еще будучи активным членом кружка Н.В. Станкевича, подоб­но другим славянофилам, Аксаков испытал на себе влияние немец­кой философии, усвоив и «откровения» Шеллинга, и «незаинте­ресованное суждение» Канта, и субъективный идеализм Фихте, и Гегелеву «разумную действительность».

Мысли Аксакова о самоценности национальной культуры были навеяны Шеллингом и Гегелем. По Шеллингу, каждая народность выражает какую-либо сторону всемирной культуры человечества. Имел значение для русских мыслителей и его вывод о недостаточ­ности логического развития нашего разума и необходимости изме­нения русла для философии в сторону мифологии. Учение Гегеля об исторических и неисторических народах также способствовало формированию славянофильских представлений.

Не менее важным было влияние на славянофилов диалектики Гегеля. И.С. Аксаков, отмечая влияние Гегеля на мировоззрение старшего брата и его ближайшего друга и единомышленника Ю.Ф. Самарина, писал, что «Гегель послужил им на то, чтобы объяснить, санкционировать найденную ими новую истину, дока­зать ее всемирно-историческое значение. Они сделали попытку построить на началах... Гегеля целое миросозерцание, целую систе­му своего рода феноменологии Русского народного духа с его исто­рией, бытовыми явлениями и даже Православием» [9]. Несмотря на [63] то, что в конце 1840-х годов Аксаков изменил свою философскую ориентацию и отошел от «гегелизма», тем не менее его отшлифо­ванный гегелевской логикой ум достаточно быстро устремился за пределы интеллектуальной логики. На всем протяжении своей науч­ной деятельности он остается верен диалектике, демонстрируя глу­бокое владение ее законами и категориями.

Гегелевскую идею развития Аксаков положил в основу создавае­мой им философии языка. В незавершенном труде «Опыт русской грамматики» он, опираясь на гегелевскую методологию, показывает, как осуществляется развитие слова, которое «есть внешнее земное проявление разума; в слове все разумно», «слово есть акт сознаю­щего разума» [10]. Это дало основание Хомякову пошутить: «Здесь он [Аксаков] соединяет в себе немецкого педагога, который, выхаживая ребенка, возводит порядок его поступков к философской идее раз­вития, а вместе преданность русской няни, которая расточает без­граничное баловство в уверенности, что это дитя — сын богатыря и сам богатырь» [11].

Аксаковский подход к русскому языку действительно отличается многоплановостью: с одной стороны, научной основательностью и педантизмом, что свидетельствовало о его обширных философских и лингвистических познаниях и основательном владении диалекти­ческим методом, с другой - глубокой уверенностью в неисчерпае­мых возможностях родного языка, сулящих превращение отечест­венной словесности в общечеловеческое достояние. Убежденность в «богатырских» перспективах русского языка проистекала у Акса­кова из фундаментального знания отечественной истории, которая, как он считал, «необходима нам не только для языка, но для всенародной жизни вообще, для движения нашего вперед и для всякой плодотворной деятельности» [12].

Изначальная вера в возможности русского языка, опора на исто­рическое прошлое народа объясняет, почему именно Аксаков сумел выработать самобытную философию языка, почему он выразил не­приятие универсальных схем всеобщей грамматики при объясне­нии природы и сущности русского языка, широко культивировав­шихся в отечественном языкознании. «Было бы очень ошибочно, — отмечает Аксаков, - строить и распределять язык по отвлечен­ным законам логики» [13]. Он выдвигает принципиально иной метод грамматического описания, состоящий не в подведении языкового материала под универсальную схему, а в создании грамматики, [64] построенной на выведении теории из материала русского, старо­славянского и церковно-славянского языков.

В магистерской диссертации по словесности «Ломоносов в исто­рии русской литературы и русского языка», а также в работе «Кри­тический разбор „Опыта исторической грамматики русского языка" Ф. Буслаева» он выражает неприятие стремления втиснуть все раз­нообразие грамматической системы в узкие, надуманные рамки формальной логики. Аксаков пишет, что «при составлении русской грамматики всего менее думали о русском языке: думали о готовых формулах иностранных грамматик, о данных формах, в которые сле­довало втиснуть русский язык» [14]. Для осмысления особенностей русской грамматики непригодны никакие готовые понятия и кате­гории, считал он, и идти по пути применения к языку выводов все­общей философской грамматики далее некуда.

К.С. Аксаков, «не стесненный никакими иными соображениями, кроме научных, - писал Некрасов, - понимающий изучение языка под влиянием более живого, чем теоретический взгляд на язык» [15], решительно выступил против тождества логики и грамматики. Он предпринял исследование их соотношения в языке на основе нового подхода, обусловленного тем, что «в языке находятся не все, какие есть логические понятия; но все понятия, какие есть в языке, — непременно логические» [16]. Не абсолютизируя ни роли логики, ни грамматики, Аксаков искал верное решение проблемы соотношения мысли и языка.

В своих трудах философ и лингвист с разных сторон прослежи­вает мышление самого языка. «Язык мыслит... сам в себе; но если мыслить, то логически», — пишет Аксаков [17]. Он показывает важ­ность изучения движения мысли в языке и настаивает на необходи­мости логической обработки результатов ее работы, поскольку только так представляется возможным извлечь из самой сущности языка его внутренние законы развития. «В языке только то движе­ние мысли важно для грамматики, — пишет Аксаков, - которое получило языковое выражение; но все, что в языке получило выра­жение, — уже непременно относится к логике» [18]. На основании логического обобщения результатов работы он выстраивает систе­му русской грамматики.

Аксаков, испытавший влияние гегелевской философии, тем не менее не разделял взглядов немецкого философа на язык. Приори­тет мышления над языком, устанавливающий диктат логики над [65] грамматикой, для него был неприемлем. Диалектическое решение проблемы соотношения логики и грамматики приводит ученого к выводу, что отождествление логических категорий с грамматиче­скими формами так же ошибочно, как и стремление отделять логи­ку от грамматики. Отождествление логики и грамматики приводит к игнорированию исторической обусловленности природы языка, его связи с народом и сведению роли языка к инструментальной функции, заключающейся в том, чтобы быть лишь средством мыс­лительной деятельности. Между тем язык есть воплотившаяся мысль, «не только посредством языка человек выражает мысль свою, но в языке самом, в его создании и построении — от образо­вания слов до малейших его изменений — выразилась мысль или, лучше, мышление человека» [19]. В то же время как существо разум­ное, человек рефлексирует изменения в языке, логически их обра­батывает. Логическая сторона языка, считал Аксаков, может быть «лучшей руководительницей» в научном осмыслении природы и сущности языка, его эволюции.

Всестороннее решение проблемы соотношения логики и грам­матики закономерно вытекало из идеи тождества слова и мысли, языка и мышления и было глубоко проработано Аксаковым в его филологических трудах. Проблема тождества языка и мышления освещается им с онтологических и с гносеологических позиций с вполне определенной целью. Во-первых, чтобы показать сущест­вование языка и мысли (сознания) «самих по себе». Он подчер­кивает, что язык имеет «свою неотъемлемую самостоятельность и жизнь», свое «равномерно конкретное бытие» [20].

Онтологический подход к языку прослеживается у Аксакова в подходе к задачам грамматики, суть которых он видит в том, чтобы «...понять и объяснить явления, которые предстоят ей как данные, образовавшиеся самостоятельно, выросшие на своем корню, а не отрицать их и называть странными. Одним словом, дело науки (а следовательно, и грамматики) - признать весь предмет своего изучения, как он есть, и из него самого извлечь его разум» [21].

Вместе с тем он обосновывает онтологическую первичность языковых форм, их связей, их членений, разрядов, объективно су­ществующих в самом языке, по отношению к лингвистическому описанию и объяснению, которое должно стремиться раскрыть и верно отразить то, что заложено в самом языке. Аксаков подчер­кивает: «В языке для нас важно то, что в языке же самом получило [66] форму, форму язычную. На основании самого языка, самой речи можем мы означить и определить части речи» [22].

В то же время философ отмечает, что мысль не связана одно­значно с языком, не исчерпывает всю себя в нем, мышление — акт сознания, которое отделяет себя от другого, от всего остального мира, знание себя [23]. Бытие языка и мысли не абсолютно и, чтобы показать одновременность их относительного существования, Акса­ков обращает внимание на гносеологическую сторону тождества. Онтологическое тождество языка и мысли как бы растворяется в гносеологическом, которое представляется ему более важным, поскольку через познание движения духа и мысли выводятся формы их осуществления в слове. Тождество языка и мышления как бы составляет основу осознания смысла по форме.

Вычленение онтологического аспекта тождества было необхо­димо также для того, чтобы с позиций славянофильской филосо­фии раскрыть источник развития, который, как они полагали, в дея­тельности духа, разума, Сущего. «Язык есть необходимая принадлежность разума, конкретно явившего, выразившего обладание природою через сознание и только через это обладающего ею...» [24]Философ допускает существование языка Божиего, который, одна­ко, утрачен человечеством. Он видит его отблики в церковно-славянском языке, представляющем собой «сферу общего», отвлечен­ного. Но по мере построения грамматической системы русского языка, Аксаков, как и Хомяков, все более связывает источник его развития с народом — отсюда неразрывная слитность слов в поня­тии «язык — народ». Таким образом, он верно указывал на этно-центричность языка, его связь с конкретным этносом, на ту проб­лему, которая активно обсуждается в современной лингвистике и которая в политических реалиях приобретает особое значение.

На последнее обстоятельство в свое время указывал П.Н. Милю­ков (1859—1943), обращая внимание на ту роль, которая придается борьбе за государственный язык как самое могущественное средст­во слияния с господствующей национальностью и то отчаянное противодействие, которое этому процессу оказывается в разных странах Европы [25].

Ориентация философско-лингвистической концепции Аксакова на языковые формы отражала его стремление выразить в граммати­ке национальное своеобразие русского языка. Его тезис о недопу­стимости переноса описания грамматического строя одного языка [67] на другой язык по сей день оценивается как важный вклад в разви­тие лингвистической науки. Последовательная реализация данного положения в трудах отечественных лингвистов в конечном счете обусловила позитивные сдвиги в отечественном языкознании в во­просах разработки такой грамматической теории, которая была в значительной мере освобождена от готовых схем, базирующихся на описаниях других языков, и нацелена на познание объективно существующего строя русского языка [26].

В гносеологическом плане тождество мысли и слова, языка и мышления, по мнению Аксакова, представляет такое их соотноше­ние, при котором одно познается через другое. Язык представляет собой форму, в которой «сама мысль оконченно здесь является», в нем всегда мысль, «слово выразило ее» [27]. Мышление как выраже­ние предмета в знании не может существовать без соответствую­щего ему языка. Язык есть необходимая принадлежность разума, тот способ, каким становится возможно обладание природою через сознание. Слово - «это голос сознающего разума, данного свыше» [28]. Язык и мышление не могут быть отделены друг от друга, поскольку «одно выразилось в другом». Неразрывная гносеологи­ческая связь мышления и языка, по его убеждению, указывает на способность человека охватить мир посредством языка.

Исследуя вопрос о тождестве мышления и языка, Аксаков видит главную задачу в том, чтобы проследить мышление самого языка, его внутренние органические законы. Сущность языка в понимании Аксакова является формой свободного выражения духа, Сущего, мысли. «Язык - это необыкновенное, чудесное явление, каждый день повторяющееся, это необыкновенное существование всего су­щего мира в новых соответственных формах...» [29] Сущность мира, дух, является в языке, его формах, а язык есть существенное. Опи­раясь на общие представления о связи мышления и языка, уче­ный раскрывает диалектику мысли и слова, составляющих его суть: «...в самом высшем своем полете, своем существовании, она (мысль) носит на себе это слово, отвлекаемое вместе с нею... Но слово тут, и без него нет и не было бы мысли: и всегда, остановившись, можно вглядеться в конкретность его существования, выражения, формы. С другой стороны, и слово само по себе не остается как бы одно, покинутое мыслью... В нем всегда мысль... и нераздельна связь мысли со словом, как нераздельна связь содержания с выражением, идеи с формою, конкретно выразившаяся» [30]. Сила, которая всюду [68] присутствует и движет всем, — это мысль, дух. Она формирует чело­веческую психологию, формы убеждений и верований и непре­менно выражается в языке. Слово, считал Аксаков, есть дух, вопло­тившийся в звуковую плоть, это воплотившаяся мысль.

Таинство воплощения мысли в слове привлекало его особое внимание. В своих сочинениях он постоянно возвращается к этой проблеме, пытаясь то под углом зрения природы языка, то с пози­ции форм выражения мысли в слове приоткрыть завесу этой тайны. Характерное для его философии доминирование духовного начала обусловливало объяснение природы языка как дара Божьего, с чем солидаризируется и Некрасов, понимающий язык как средство, дарованное человеку Богом для выражения мысли. Науке не под­властен мир таинства духа, таинства жизни, она не в силах овла­деть им. Следовательно, и науке слова не дано познать «таинство явления слова — этого нового мира, вознесшегося над миром» [31].

Аксаков полагал, что и материалистически ориентированной науке не по силам познать природу слова, поскольку здесь вовсе отвергается дух, а жизнь и смысл ее становятся непонятны. Истин­ное понимание природы языка возможно, по мнению философа, только откровением.

Однако он сам не удовлетворяется таким ответом и в своих со­чинениях пытается найти объяснение тайн природы языка, вопло­щения мысли в слово. Если язык есть бессознательно данная народу разумная форма, то слово «само создано человеком от природы», — считал Аксаков [32]. Связанное с природой человека, слово в мате­рии языка обретает свою объективность, близкую развивающемуся духу. Оно все проникнуто духом, через него просвечивается мысль. Слово придает мысли «конкретность существования, выражения, формы. Оно тело мысли. В своих сочетаниях с другими словами, частицами, облеченное в звуковую плоть, слово образует язык» [33].

Объяснение природы языка на основании установления родства слова не с Богом, а с человеком, с народом позволяло представи­телям формалистического направления определить назначение языковых форм как того способа, каким выражается существование языка в неразрывном единстве слова и мысли. И хотя Аксаков не забывает напомнить, что «человек не изобретал, а составлял слова», что слово «вложено в него от Бога», эти утверждения не могут скрыть стремления исследователя дойти до истины, подчеркивают антропологический смысл его концепции языка. [69]

В соответствии с принятой диалектической схемой развития Аксаков конструирует как процесс русской истории, так и движение языка. Диалектические по сути его рассуждения позволяют глубже проникнуть в природу языка, выявить его свойства. До сих пор сохраняет свое значение принцип, обоснованный Аксаковым и за­ключающийся в том, что определение значения формы не может быть сведено к исчислению отдельных случаев ее употребления. Ученый выступал против определений, основывающихся на отдель­ных фактах употребления, но претендующих на всеобщность. На основе диалектики общего и единичного он анализировал соотно­шение значения формы и ее употребления: «Наука есть сознание общего в явлениях, целого в частности» [34]. На выявление общих закономерностей употребления языковых форм указывал и Некра­сов, подчеркивая необходимость того, что «от значения формы должно доходить до значения ее разнообразного употребления — вот метод, которому мы следуем в решении каждого вопроса» [35].

Размышления о природе языка и слова подводят философа к вопросу о свойствах языка. В качестве атрибутивных свойств языка Аксаков рассматривает свободу, бытийность, существование в про­странстве и времени. Исследуя эти свойства применительно к род­ному языку, он в первую очередь указывает на внутренне присущую ему свободу как «существеннейшее свойство русского языка», кото­рое, по его мнению, обусловлено самой сущностью русского народа.

Свойство свободы языка вытекает у Аксакова из сути идеи раз­вития. Непрекращающаяся работа мысли придает языку динамизм, совершенствует его формы. Это вечное движение языка и мысли, подтверждаемое историей русского языка, было бы, считает Акса­ков, невозможным вне свободы духа. Развитие обусловливает свобо­ду, а свобода невозможна без развития. Русский язык — это разви­вающееся целое, где «ни одна буква не застоялась, в нем каждый звук живет и изменяется» [36]. Сопоставляя русский язык с немецким и французским, Аксаков пытается обосновать состояние свободы как всестороннюю развитость форм разговорного и письменного русского языка, соединяющего в себе достоинства и того и другого.

Позднее на материале исследования развития глагольных форм в русском языке Некрасов приходит к более конкретным определе­ниям понятия свободы, рассматривая данное атрибутивное свойст­во в контексте бытийственного положения субъекта языка. Он отка­зывается от категории залога применительно к русскому языку [70] и предлагает новое разбиение глагола. Языковед считает лишним присутствие безличных глаголов в русском языке и заменяет его более общим разделением глаголов - на относительные, или пря­мые, и возвратные, выражающие самостоятельность действия. Это последнее значение составляет, по мнению Некрасова, специфику русского языка, отличающую его от языков европейских, в которых действие всегда представляется исходящим от предмета.

Таким образом, действие выступает как самодовлеющее, неза­висимое от человека событие. Человек не создает событие — он в него вовлечен. Событие - это самодовлеющий этап течения жизни, а не акт деятельности. Оно творится личностями, но само безлично. В формалистическом направлении положение бытий­ных предложений, в соответствии с этим утверждением, опреде­ляется в синтаксисе как центральное. Это, как отмечается в совре­менных лингвистических исследованиях, свидетельствует о глубо­ком понимании представителями формалистического направления в философии языка общей ориентации русского языка на про­странственно-предметный аспект мира, закрепления в нем специ­фичного состояния свободы [37].

Бытийность как свойство языка в рамках формалистического направления предстает как следствие онтологического отождествле­ния языка и мысли. В языке, считает Аксаков, нам вторично дан весь мир в иной форме. Этот второй мир создал дух на почве сознания, поэтому слово обладает не природным существова­нием, но «прозрачной объективностью», через него и в нем «про­свечивает мысль», дух.

Бытие слова, языка - это особый мир, со своими законами, где сознание, разум как бы уравнялись с бытием природы. Этот мир языка, как и природа, живет и развивается в двух формах своего су­ществования — в пространстве и во времени. Пространство и время выступают как те необходимые формы существования, посредст­вом которых функционирует и развивается язык, распределяясь по своим ролям (частям речи) в зависимости от выражаемых качеств, действий или отношений. Данные рассуждения выстроены на ти­пичном для философии славянофилов понимании онтологии пространства и времени. Представление о времени как категории силы, благодаря которой мир является разуму, как о силе в развитии, становящейся причиной бытия явлений, было отражением их идеалистических взглядов на природу пространства и времени. [71]

Эти свойства логично вытекали из представлений Аксакова и Некрасова о конкретно-исторической среде обитания языка народа. Они были убеждены, что без последовательного уяснения смысла слова во времени невозможно установить его подлинное значение. Пространство языка существует в строго определенном времени, что позволяет языку быть адекватной формой выражения бытия народного духа.

Представителями формалистического направления была верно схвачена склонность русского языка к пространственно-событийно­му представлению реальности бытия народа. «Под этими двумя формами предстала природа в понятии человека: под формою про­странства, как предмет, под формою времени, как действие» [38]. В слове пространство выступает в виде имени, а время — в виде глагола. Эти две части речи, будучи главными в языке, являются наиболее общими и в процессе отвлечения человеческой мысли от общего к конкретному имеют свои дальнейшие определения в разных частях речи. Методом философской дедукции и диалектиче­ского анализа Аксаков выводит систему грамматических категорий русского языка, взяв за исходное имя существительное и глагол.

В философии языка Аксакова особое место отводится глаголу, где, по его мнению, более всего обнаруживается национальное своеобразие русского языка. «Глаголы нашего языка, - пишет он, — остаются во всей своей непокорной самостоятельности, не поддающейся теоретическим объяснениям» [39]. Система русского глагола, считал Аксаков, отлична от глаголов других языков прежде всего от­сутствием форм времени, кроме настоящего. «Но настоящее одно, без понятия прошедшего и будущего, не есть уже время: это беско­нечность... следовательно, и так называемое настоящее русского глагола, независимо от времени, высказывает не время, а нечто дру­гое» [40]. В русском глаголе ярче всего выступает качество действия или степень, характер его осуществления, и в этом, по мысли Акса­кова, заключается источник единства и цельности русской гла­гольной системы. При этом он различает три способа или три вида выражения действия — это определенный, мгновенный, неопре­деленный и многомгновенный (иначе, однократный, неопреде­ленный и многократный). Категория вида в русском языке высту­пает у Аксакова как своего рода центр спряжения. Все видовые формы — «формы одного и того же глагола, но формы не вре­мени, а качества действия; понятие же времени... есть выводное из [72] качества действия» [41]. Поэтому русские глаголы отличаются необык­новенным многообразием психологических оттенков.

Употребление и значение форм глагола в русском языке край­не разнообразны. «Чтобы найти основу изменчивых явлений действия, - писал Аксаков, - нужно погрузиться вовнутрь самого действия, нужно психологическое, так сказать, исследование, чтобы понять внутреннее единство сего, во внешности волнующегося мира» [42]. Эта позиция ученого раскрывает суть его отрицания вре­менных форм глагола в русском языке, что, как правило, рассмат­ривается как недостаток аксаковской грамматики. Хорошо зная древнерусские памятники письменности, Аксаков усвоил особен­ности восприятия времени нашими предками.

Специфичность восприятия времени на Руси заключалась в том, что древнерусскому сознанию было свойственно нелинейное пред­ставление о времени, в соответствии с которым каждое событие сменяется не последующим, как это происходит в современном культурном сознании, а продолжает существовать в своей реально­сти вечно. Каждое новое событие такого ряда не есть нечто отдель­ное от «первого» его прообраза — оно лишь представляет обновле­ние и рост этого вечного события. Такое восприятие времени обра­щает мысль не к концу или результату, а к его истокам. Отсюда типичное для древнерусской письменности внимание к вопросу «кто зачал?», «откуда повелось?» [43]. В.В. Колесов подчеркивает, что сложная система глагольных времен помогала русскому человеку постичь диалектику «времен». Для этих целей существовала специ­альная форма перфекта, обозначавшая настоящее в прошлом. Чтобы еще точнее показать важность настоящего времени, степени длительности действия, в системе языка развились своеобразные формы глагольного вида, оригинальные формы воплощения настоящего и преходящего действия, а формы будущего времени уже производны от вида (ср. «сработаю», но «буду работать») [44]. Именно этот аспект понимания природы времени Аксаков и стремился отразить в своей грамматике, сохраняя преемственность с древнерусскими памятниками письменности.

В отрицании категории времени Аксаков в качестве аргумента, помимо исторического опыта использования глагола, опирался на известные идеологические рассуждения. Он полагал: «русский гла­гол» потому пренебрегает категорией времени, что последняя пред­ставляет собой продукт абстрактного рационалистического подхода [73] к жизненному опыту. Рационалистическая мысль отвлекается от непосредственного характера действия, сосредоточиваясь вместо этого на отвлеченных от самого действия условиях, в которых оно протекает. В отличие от европейских языков, значение русского глагола направлено на выявление качественной сущности действия. «Глагол в Русском языке, — подчеркивал Аксаков, — выражает самое действие, его сущность... Язык наш обратил внимание на внутрен­нюю сторону или качество действия и от качества уже вывел по соответствию заключение о времени... Вопрос качества, вопрос: как? есть вопрос внутренний и обличает взгляд на сущность самого действия; вопрос времени, вопрос: когда? есть вопрос поверхност­ный и обличает взгляд на внешнее проявление действия. Я нисколь­ко не завидую другим языкам и не стану натягивать их поверх­ностных форм на Русский глагол» [45].

Таким образом, значение вывода об отсутствии у русских глаго­лов грамматической категории времени выходит, как верно отме­чает Б.М. Гаспаров, за рамки чисто лингвистической гипотезы о том, что в русском языке временные формы не имеют постоян­ного значения, а зависят от вида и способа действия. Для Аксакова обнаруженное им языковое явление имело философское значение и позволило поставить вопрос о различии между рационалистиче­ски отвлеченной категоризацией жизненного опыта, составляющей, согласно славянофильской концепции, сущность западной ментальности, и органическим подходом, стремящимся проникнуть в суть бытия, — то, что является отличительным свойством русской куль­турной традиции [46].

Идея К.С. Аксакова получила развитие в творчестве Н.П. Некрасова , который, полемизируя с оппонентами, приводит обширный языковой материал из фольклора и разговорной речи, иллюстри­рующий отсутствие у форм русского глагола постоянных значений времени. Вывод Некрасова о том, что формы русских глаголов не имеют постоянных модальных и временных значений, а значит, не могут считаться формами наклонения и времени, соответствует мысли Аксакова. «Быстрота, краткость, продолжительность, крат­ность действия не нуждаются во времени и им не измеряются. Про­должительность проявления есть сила, душа, жизнь самого дейст­вия. Действие, проявляющееся под условием времени, отвлеченно, формально; действие же, проявляющееся под условием продолжи­тельности (энергии), - жизненно. [74] Понятие о времени относится к понятию о продолжительности как нечто формальное, отвлеченное, условно существующее к тому, что живет на самом деле... Вот почему он (русский язык) отверг сухую формальную категорию времени и развил в себе формы, выражающие его живое свойство, — энергию, или, как мы сказали, продолжительность проявления. Насколько действительно Сущее отличается от условного и формального, настолько продолжитель­ность как свойство русского глагола отличается от времени как свойства глаголов иностранных» [47]. Таким образом, выводы относи­тельно русского глагола выражали славянофильскую идею об уни­кальности русского языка, духовного опыта русского народа. Гла­гол, неподвластный отвлеченным рационалистическим схемам и выражающий динамизм жизни, связан с историософскими идеями славянофилов и характеризует суть практической народной жизни и национальной духовной традиции. Его основное назначение, по мнению славянофилов, заключалось в преодолении разрыва между словом и делом, между субъектом и средой и, конечно же, той про­пасти, которая существовала между интеллигенцией и народом.

Атрибутивные свойства языка, в свою очередь, определяют его структуру. Свобода как состояние языка вытекает из представления философа о вечно развивающемся духе. Выразителем духа является мысль или понятие. В работе «О русских глаголах» Аксаков в один ряд ставит понятие, внутреннее значение, дух, мысль, что дает осно­вание в качестве элемента структуры слова выделить понятие или, что то же самое, внутреннее значение.

Другим элементом языка является звук слова, посредством ко­торого мысль обретает свое бытие. По определению Некрасова, «язык... звуковое определение народного мышления» [48]. Язык, отме­чает Аксаков, имеет свое бытие во внешней среде существования в виде звука, который в слове сливается как форма с содержанием, с мыслью, «одухотворяется, так что уже перестает быть только зву­ком, но становится мыслью» [49]. В духе Шеллинга Аксаков размыш­ляет: если человек сумеет постичь тайну сочетания мысли со звуком в слове, то «все языки, даже и неизвестные ему, вдруг станут ему ясны и понятны, и по звукам слов он будет узнавать их значе­ние...». Таким виделся ему путь познания.

Философия языка Аксакова содержит немало указаний на не­исчерпаемые познавательные возможности, заложенные в языке. Человек, от природы обладая данным ему сознанием, получает [75] «власть овладевать предметом и становить оный собственностью разума» [50]. Благодаря сознанию, природа во всей своей естествен­ности становится доступной человеку. Как только человек «сознал ее, произнес слово, назвал», она в его руках, вся перешла в его внут­ренний мир и стала его собственностью, подвластной его разуму. Но поскольку сознание без выражения быть не может, то решающую роль в познании Аксаков отводил слову, которое и есть выра­жение сознания.

В «Опыте русской грамматики» Аксаков предпринимает попытку проследить превращение мысли в слово, раскрыть механизм по­знавательной деятельности человека. Он отмечает специфический характер отображения человеком предметного мира: сознание, по его мнению, не есть простое отражение предмета. Философ не свя­зывает это отражение с чувствами человека, ибо это было бы не познание, а ощущение. Аксаков указывает на то, что сознание дает предмету образ, который он переносит во внутренний мир духа, в область разума, выражая его в слове особой формою — именем. Познание образа предмета, закрепление его в имени есть первая ступень познания.

Надо отметить, что в трактовке образа Аксаков отталкивался от шеллингианской идеи цельности восприятия. В соответствии с ней основой восприятия предмета он считает именно «первое естест­венное впечатление». Поэтому человек лишь «старается выразить тот образ, в котором предстало ему событие» [51]. Что же касается «первобытного слова», то оно, полагает философ, было наполнено созерцаемым предметом.

Далее, в сфере разумного постижения на следующей ступени познания, является внутренняя сторона предмета, имени - его зна­чение. Единство внешнего и внутреннего составляет завершающий этап возникновения слова. Как соединение внешнего и внутренне­го, оно — итог познания. Посредством диалектического отрицания Аксаков строит путь познания: от познания образа являющейся че­ловеку природы - к выявлению внутреннего значения, а от них - к синтезу имени и значения в слове.

Аналогично гегелевской схеме двойного отрицания у Аксакова представлено развитие звука как материальной оболочки мысли: вначале звук природы, где порознь существуют органические и неорганические звуки природы, которые умолкают в их соедине­нии, заявляя о своем существовании в непроизносимых звуках [76] (подобно ъ). Возникновение речи человека представляет собой соединение согласных букв, выражающих неорганический, внеш­ний звук, и букв гласных, связанных с органическими звуками.

Процесс соединения звука со словом не был раскрыт Аксако­вым. Каждый элемент языка в своем становлении и развитии он рассматривал порознь, оставляя ту брешь, которая предстает как таинство и Божий промысел. Лишь успехи естествознания и психологической науки способствовали исследованию проблемы пре­вращения мысли в слово, происхождения языка, что, в частности, было показано А.А. Потебней.

Но даже то, что открылось в процессе размышлений о тайнах происхождения слова, убеждало его в огромном значении роли слова в познавательной деятельности человека. Благодаря слову, с одной стороны, стал доступен внешний мир, который сознательно в нем отразился, «теряя свою материальную неуступчивость, улетучиваясь и получая сознательный, прозрачный вид слова» [52]. С другой стороны, именно в слове нашел свое выражение внутрен­ний мир человека, «выходя из неясности, обозначаясь и приобре­тая определенный образ...» [53]. Слово, таким образом, в философии языка Аксакова выступает как тот новый мир, благодаря которому природа, дух, жизнь, все бытие осознанно и действительно предста­ет перед человеком. Неразрывная связь мысли со словом означает, что человек посредством слова не просто в сознании «повторяет предмет», но это удвоение есть новое возвращение к самому себе на почве знания и выражается предлогом со: со-знание [54]. Человек со знанием, с полным отчетом в этом понимании предмета и есть познающий субъект, по мысли Аксакова.

С помощью слова человек строит разумную жизнь, ибо «в слове все разумно». Язык является словесным выражением разумного, воплощением соборного разума народа. Аксаков убежден, что «рус­ский язык ближе всех к языку первоначальному и в особенности удержал разумную сторону слова» [55]. Истоки его разумного начала философ связывал с идеей соборности как «единства во множест­ве», где истина есть результат работы соборного разума, воплощаю­щего мысленную работу каждого из его членов.

В идее соборности воплотились представления славянофилов о гармонии слова и мысли в русском языке, о совершенстве его грамматических форм, адекватно передающих движения человече­ского духа и созерцания внешнего мира. Аксаков полагал, что «все, [77] что только возвышается над народною жизнью, что является как сфера мысли, общего, необходимо принимает формы языка» [56]. Отсюда его уверенность в том, что язык — это «неразрывный сино­ним народа», «язык — народ» [57]. Язык для славянофилов не нечто отвлеченное, а живое или, как писал сам Аксаков, живущее в нераз­рывном единстве с духом и мыслью народа, а потому история языка воспринималась славянофилами как история народа. Язык — это даже не столько язык, сколько народ, на нем говорящий.

Для Аксакова и Некрасова принципиальной установкой их философско-лингвистических исследованиях был категорический отказ рассматривать формы языка сами по себе, безотносительно к содержанию мысли. Из такого подхода с неизбежностью вытекал вывод об уникальности каждого языка, его непохожести на другие, поскольку уникален воплощенный в нем духовный опыт народа. Некрасов отмечал, что «различие в миросозерцании должно отпеча­тываться и на различии звуковых элементов языка: чем существен­нее признаки этого различия, тем языки дальше отстоят друг от друга» [58]. История народа становилась материальной базой изуче­ния истории языка, а потому и теоретические основания истории языка черпались из того же источника, что и идеи развития народа.

Любопытно, что представление о языке как синониме народа возникло у Аксакова еще в юношеские годы. В одном из писем к двоюродной сестре, М.Г. Карташевской, он высказывает убежде­ние, основанное на увлечении «словопроизводством», что «фило­логия открывает философию народа» [59]. Всю свою непродолжи­тельную жизнь философ оставался верен этому своему юноше­скому убеждению.

Аксаков сознательно придает слову действенную жизнетворящую функцию, пытаясь отыскать такие разумные формы жизни и деятельности, которые бы способствовали общественному прогрес­су, процветанию России. В споре с А.В. Сухово-Кобылиным он за­мечает: «Кобылин, как материалист, думает, что человек ничего не изобрел, но все получил извне, что он копирует только природу; а я думаю, напротив, что человек все развивает из себя и все внеш­ние впечатления подчиняет тому образцу, который лежит во глуби­не его духа. Правда, природа внешняя дает иногда толчок его разви­вающей силе, наводит его на мысль, но развивает и мыслит сам человек, а внешняя природа есть, так сказать, только предлог для постепенного развития всех духовных его сил» [60]. По мнению Акса [78] кова, «материальное, хотя, по-видимому, властительное, отношение не дает обладания природою» [61]. Вся предметно-практическая дея­тельность людей вторична, поскольку она возможна только благода­ря говорящему, разумному существу. Отсюда вытекало утверждение славянофилов о самодостаточности таких явлений, как националь­ное самосознание, нравственный потенциал русской культуры и православия и т. д., как тех условий, благодаря которым возможно обеспечить ведущее место России в историческом развитии.

В славянофильской теории познания соборный характер нацио­нального самосознания, аккумулирующий в себе религиозный опыт православия, выступает тем способом мышления, благодаря кото­рому становятся доступны вечные истины бытия. Самобытная фи­лософская мысль славянофилов, опирающаяся на соборный разум русского народа, не допускала, как полагал А.Ф. Лосев, того, что «истина может быть открыта чисто интеллектуальным, рассудоч­ным путем, что истина есть лишь суждение. И никакая гносеоло­гия, никакая методология не в силах, по-видимому, поколебать того дорационального убеждения русских, что постижение Сущего дается лишь цельной жизни духа, лишь полноте жизни» [62]. Отсюда вытекал часто повторяемый Аксаковым призыв к единству слова и дела, который придавал истине, помимо гносеологического, еще и ценностный смысл, как выражению стремления человека к гармо­нии бытия и духа.

Представление о языке как словесном выражении разума, прису­щее формалистическому направлению, не исключает, по мнению славянофилов, возможности его рассмотрения как средства позна­ния. Способность языка выражать общее содержание делает воз­можным его применение в качестве орудия мысли народа. Сама мысль, погружаясь в сферу отвлеченного, вынуждена делать язык своим орудием и средством. Проводя различие между функцией выражения мысли и орудийной функцией, К.С. Аксаков указывает на то, что познание общего, существенного, осуществляющееся в сфере коллективного разума не посредством откровения, а с по­мощью языка, является удобным средством удерживать мысль, где только слово «дает чувствовать мысль, его переступающую, где слово все проникнуто сквозящею сквозь него мыслью, где слово, по-видимому, становится орудием» [63].

Н.П. Некрасов в своих сочинениях расширяет представление об орудийной функции языка, подмечая то обстоятельство, что [79] «мысль человеческая находит в языке средство получить соответ­ственный (хотя не тождественный) определенный образ» [64]. Глубо­кая и четкая постановка представителями формалистического направления в своей лингвофилософии вопроса об активной роли языка как орудия и средства мыслительной деятельности человека экспериментально подтверждена современными лингвистическими и психологическими исследованиями, обосновавшими необходи­мость использования языковых средств для протекания процес­сов мышления.

Стремление не останавливаться на лингвистических фактах и явлениях, как таковых, а искать в них смысл способствовало тому, что философия языка Аксакова в его трудах приобрела известную целостность и самодостаточность. Она предстает как итог философ­ских размышлений о формах адекватного выражения народного духа, о способах выражения мышления народа, личности, достиже­ния единства слова и дела. Упреки в «немецкой отвлеченности», ко­торые приходилось слышать в свой адрес Аксакову, были справед­ливы лишь постольку, поскольку он, изучая проблемы языка, поль­зовался философскими методами, получившими наиболее полное развитие в классической немецкой философии. Как пишет Д.И. Чи­жевский: «Аксаков развивает философию языка в духе Гегеля, но выходя за пределы сказанного Гегелем» [65]. Применение гегелевской диалектики к явлениям духовной жизни русского народа, его языку позволило ему проанализировать и дать собственный ответ на вопрос о месте и роли языка в культуре России, раскрыть его сущ­ность, сформулировать ряд важных проблем языкознания, которые получили свое разрешение и развитие в трудах отечественных лингвистов, и прежде всего Н.П. Некрасова.

На основе изучения ситуации, сложившейся в отечественном языкознании, Некрасов, прежде всего, пересмотрел возможности применения дедуктивного метода применительно к языкознанию, которым часто пользовался его предшественник. Ученый, не отри­цая роли логики в изучении языка, вместе с тем считал, что науч­ное исследование должно строиться на индуктивных выводах, что было обусловлено уровнем развития науки. «Теперь, - писал Некра­сов, — не мысль поверяется фактом, а из фактов делаются непо­средственные выводы. Ни к чему в настоящее время нельзя подхо­дить с самодовольным чувством знатока с разными отвлеченными теориями. Необходимо прежде всего приступить к рассматриванию [80] и изучению фактов и явлений природы и жизни. ...Пришло время сознания, что вся наша вековая ученость — ничто в сравнении с бесконечным разнообразием сил и законов, проявляющихся в явлениях природы и жизни, что не они зависят от наших знаний, а наши знания зависят от их благосклонности предстать пред испы­тующим умом в более или менее доступной, ясной форме; что вся наука живет не где-нибудь на стороне, а именно внутри, в самых явлениях природы и жизни, и что, наконец, пора уже бросить важно драпироваться в ученую мантию и обратить ее в мешок для сбора фактов. Теперь наука извлекается не из головы, а из недр самой жизни и природы» [66].

В соответствии с достигнутым уровнем науки в 60-е годы XIX века Некрасов считал необходимым отказаться от метода дедукции. Он полагал, что, «находясь под влиянием общего, отвлеченного взгляда... нет возможности объяснить... развитие... форм в языке» [67]. Взяв за исходное эмпирический материал в его наиболее близкой к народной форме, Некрасов в работе «О значении форм русского глагола» продолжает развивать центральную идею формалистиче­ского направления в философии языка об особом значении иссле­дования форм русского языка как основного способа построения развитой грамматики русского языка. В этом языковед видит воз­можность освободить грамматику от все еще имеющих место по­пыток ее построения на основе логической теории. На примере «Общесравнительной академической грамматики», изданной в 1852 году, Некрасов раскрывает очередное приложение, на этот раз кантовской логики, к разработке грамматической теории. На все эти попытки он резонно замечает, что «как ни приятно созерцать и любоваться симметрией кантовских категорий суждения, однако объяснить посредством их формы глагола в каком бы то ни было языке, а тем более в русском, — дело, по нашему мнению, весьма неосновательное» [68]. По его мнению, категории Канта представля­ют собой априорные данные рассудка, посредством которых воз­можно лишь познание явлений, «а вовсе не как такие данные, кото­рые заключаются в самих явлениях» [69].

Выделяя форму как объект лингвистических исследований, Некрасов в очередной раз раскрывает коренное отличие понима­ния существа процесса познания русскими мыслителями от его трактовки в гносеологических концепциях европейских филосо­фов. Выделяя в формах языка источник знаний о правилах постро [81] ения грамматических систем, законах его развития, славянофилы за этими формами видели выражение народного духа, его миро­созерцание. В слове воплощается все богатство и глубина народной жизни. Слово — мысль передает самобытность и степень развития разума народа. Вот почему Некрасов ставит риторический вопрос: «Неужели глагольные формы могут быть так же общи, как общи логические категории суждения? Неужели миросозерцание какого-либо народа, выражаемое в языке, все то же, что общие начала человеческого мышления?» [70]

Если у Аксакова имела место двусмысленность в определении онтологических оснований познания, то Некрасов более реши­тельно отстаивает взгляд на язык как единственную основу позна­ния эмпирических данных опыта. Он подчеркивает доминирую­щее влияние языка на мысль, которое достигает в грамматических формах наиболее определенного выражения. В них мысль уже далеко не полна, «теряет всю свежесть, всю силу, весь, так сказать, букет своей выразительности, утрачивает свой дух, краски и по­крывается ровной бледностью от первого слова до последнего под тою ломкою и перестройкою, которую производит над ним... грамматика» [71]. Панлогизм гносеологии немецкой философии был неприемлем для славянофилов, которые под бытием понимали не существование абсолютного разума, а бытие народного духа в многообразных его проявлениях и, в частности, в языке. Некра­сов сравнивает роль языка с ролью воздуха в мире вещества. Как воздух проникает и обнимает собою предметы вещественной природы, так язык проникает и обнимает собою умственную жизнь человека.

Форма не есть нечто самодовлеющее, существующее само по себе. В своих сочинениях Аксаков отмечал, что как в природе через форму, через внешнее, идея, внутреннее, определяясь, становится в разряд явлений, так и в языке значение слова, выраженное в корне, входит в систему языковых категорий только через форму. Ученый подчеркивал исключительную важность внутреннего зна­чения, так как «дух, мысль слова занимают первое место в нашем языке вообще. В области имени, в области предмета, эта внутренняя сторона выразилась в твердых, постоянных формах; в области гла­гола, в области действия, эта внутренняя сторона принимает зна­чение личности, и потому так подвижны и изменчивы служащие ей формы глагола» [72]. [82]

Некрасов, разделяя эту точку зрения, рассматривает познава­тельную роль форм языка не как следствие отвлеченных рассуж­дений, а как реальное проявление свойств предметов и явлений, закрепляющихся в значениях грамматических форм. Это обстоятельство он подчеркивает и названием своей работы «О значении форм русского глагола», где значение рассматривается «как смысл всего понятия» [73]. Форма не что иное, как необходимый способ реализации мысли, понятия, но не всякого, а лишь того мысленного содержания, которое вытекает из реального понимания дей­ствия. В связи с этим онтологизм языка Некрасов видит в вещест­венности значения русского глагола, непосредственно связанной с развитием его форм и их особенного смысла. Поэтому, считает языковед, недопустимо смешение формы со значением, поскольку в живой речи формы могут приобретать не свойственные им зна­чения, а также случайные и не отвечающие духу формы. «Объяс­нять формы можно и должно только из них самих, а не из чего-либо другого» [74].

Акцент на форме языка свидетельствовал о стремлении постичь наиболее устойчивое, существенное, закрепленное в значениях формы. В то же время открывалась перспектива и для познания случайного, меняющегося под влиянием обстоятельств развиваю­щейся народной жизни и отливающегося в формах языка и речи.

Философская парадигма языка, имплицитно выраженная в лингвистических исследованиях Н.П. Некрасова, развивала основ­ные идеи К.С. Аксакова, подводя под интуитивно высказанные мысли предшественника эмпирическую базу доказательств, одно­временно освобождая его построения от утративших свой пер­воначальный смысл и актуальность. При этом он выказывает неизменное уважение к «живости и ясности понимания своего предшественника». В своем понимании формы, следуя за Аксако­вым, Некрасов приближается к тому пониманию грамматической формы (или формы слова), которое впоследствии было развито Ф.Ф. Фортунатовым.

Точность и глубина исходных принципов, используемых в философско-лингвистических исследованиях, позволила Некрасову последовательно отстаивать их в полемике со всевозможными по­пытками представить язык как безжизненное явление, построен­ное по законам логики. Одна из таких попыток связана с выходом в 1841 году работы немецкого лингвиста К. Беккера «Организм [83] языка», где была высказана мысль о языке как о живом организме. Книга Беккера, пишет Некрасов, «очаровала всех ясностью и систе­матическою последовательностью логической постройки» [75]. Успех книги Беккера был значительнее успеха переведенного П.С. Билярским в 1859 году на русский язык труда В. фон Гумбольдта (1767— 1835) «О различии строения языков и его влиянии на духовное раз­витие человеческого рода». Немногие из русских языковедов видели в беккеровском труде отвлеченность в понимании языка. Некрасов был одним из тех, кто не обманулся обращением автора с языком как с живым организмом. Он разглядел в этом труде очередное стремление изучать язык посредством логики. Н. П. Некрасов пи­шет, что Беккер представляет язык «скорее в образе скелета, иссу­шенного логическим отвлечением и очищенного систематическим изложением, чем в образе живого организма, в котором жизнь об­наруживается беспрерывным движением и игрою красок» [76]. Анало­гичную позицию в этот период занял и А.А. Потебня, который в своих трудах окончательно развенчал попытки Беккера с целью объяснения природы и свойств языка под видом новой терминоло­гии протащить дискредитировавшие себя взгляды.

Аксаков и Некрасов были убежденными противниками уни­версальной формально-логической грамматики, в какой бы форме она ни выступала. Основой для построения грамматики русского языка, по их мнению, является глубокое изучение национального языка в его развитии, освобождение русской грамматики от оков универсальной логико-схоластической систематики. Осознание глу­бокой внутренней связи между языком и народом обусловлива­ло выработку ими подхода к истории народа как к основе для изучения истории языка.

В духе славянофильской идеологии Аксаков и Некрасов реша­ли и вопрос об этноцентричности языка как важного средства пробуждения и развития самосознания народа. Отмеченная ими взаимосвязь между языком и народом, на нем говорящим, позволила понять методологическую основу возникновения нацио­налистического по своей сути тезиса о роли языка господству­ющей национальности в создании собственной государственности, стремление властей отдельных государств вынудить представите­лей других национальностей признать язык так называемой ти­тульной нации в качестве единственного языка общения в дан­ном государстве. [84]

Центральным вопросом философско-лингвистического учения К.С. Аксакова и Н.П. Некрасова выступает вопрос о форме языка. «Концентрация внимания на формах языка, — подчеркивал акаде­мик В.В. Виноградов, - сильная сторона грамматической концеп­ции К.С. Аксакова, резко отделяющая его лингвистические взгляды не только от взглядов Н.И. Греча и его последователей, но и от грамматической концепции Ф.И. Буслаева» [77]. В языке под формой, в широком смысле слова, русские языковеды понимали не фор­мальные грамматические конструкции, а те специфические средст­ва выражения мысли, духа народа, которые заключены в слове. Языковые формы, доказывали они, неразрывно связаны с формами народной жизни и призваны передавать ее особенности и харак­тер, составляющие качественные отличия русского национального самосознания. И Аксаков, и Некрасов в форме видели тот способ, которым достигается тождество мысли и слова, бытийность языка. На основании всестороннего анализа места и роли языковых форм Аксаков и Некрасов сводили сущность языка к форме выражения свободного духа народа, его разума.

Современные исследования в области лингвистики подтверж­дают сделанный К.С. Аксаковым и Н.П. Некрасовым вывод о не­разрывной связи языковых форм с формами национальной ду­ховности. В работах А. Вежбицкой, В.В. Колесова, О.Н. Корни­лова и других исследователей содержится обширный лингвисти­ческий материал, подтверждающий, что русский язык является системой концептов национальной культуры. Фиксируя в своем лексическом и фразеологическом составе результаты осмысления мира, язык в его матрицах обслуживает как отдельного человека, так и народ в целом. А сами языковые формы предстают как тот способ, каким мы проникаем в глубины духовности, осваиваем особенности национального мышления, организуем свое миро­восприятие.

Несомненной заслугой К.С. Аксакова является создание впервые в истории русской мысли учения о языке, представляющего сплав славянофильской философии и грамматической концепции, по­строенной на критическом осмыслении достижений отечественно­го языкознания. В философии языка Аксакова, получившей свое развитие в трудах Н.П. Некрасова, нашли свое воплощение идеи славянофилов о возрождении национального самосознания и зна­чении в этом процессе отечественной науки о языке. [85]

[1] См.: Некрасов Н. П. О значении форм русского глагола. СПб., 1865. С. 1.

[2] Там же.

[3] См.: Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991- С. 237; Зенъковский В. В. История русской философии. Т. 1. Ч. 2. Л., 1991- С. 36.

[4] См.: Рапова Г. И. Из истории русской грамматики // Языковая практика и теория языка. Вып. 1. М., 1974. С. 345-346; Замалеев А. Ф. О русской фило­софии. СПб., 1999- СИ.

[5]Аксаков К. С. О грамматике вообще (по поводу грамматики г. Белин­ского) // Аксаков К. С. Полн. собр. соч. Т. 2. Ч. 1. С. 6.

[6] Цит. по кн.: Благова Т. И. Родоначальники славянофильства. А. С. Хомя­ков и И. В. Киреевский. М„ 1995. С. 38.

[7]Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. М., 1995. С. 316.

[8]Аксаков К. С. О русских глаголах // Аксаков К. С. Полн. собр. соч. Т. 2. 4.1. С. 411.

[9] Цит. по кн.: Чижевский Д. И. Гегель в России. Париж, 1939. С. 165-166.

[10]Аксаков К. С. Опыт русской грамматики // Аксаков К. С. Полн. собр. соч. Т. 3.

[11] Там же. С. XXI .

[12]Аксаков К. С. Критический разбор «Опыта исторической грамматики русского языка» Ф. Буслаева // Аксаков К. С. Полн. собр. соч. Т. 2. Ч. 1. С. 530.

[13] Там же.

[14]Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. С. 391

[15] Там же.

[16]Аксаков К. С. Критический разбор... С. 536.

[17] Там же.

[18] Там же.

[19] Там же. С. 530.

[20]Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. С. 321.

[21]Аксаков К. С. Критический разбор... С. 645.

[22] Там же. С. 540.

[23] См.: Аксаков К. С. Опыт русской грамматики. С. 22.

[24]Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. С. 321.

[25] См.: Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры: В 3 т. М., 1995. Т. 3. С. 12.

[26] См.: Грамматические концепции в языкознании XIX века. Л., 1985. С 91.

[27]Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. С. 296, 322.

[28]Аксаков К. С. Опыт русской грамматики. С. 1.

[29]Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. С. 321.

[30] Там же. С. 322.

[31]Аксаков К. С. Опыт русской грамматики. С. III .

[32]Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. С. 327.

[33]Аксаков К. С. О грамматике вообще... С. 4.

[34]Аксаков К. С. Опыт русской грамматики. С. VII .

[35]Некрасов Н. П. О значении форм русского глагола. С. 24.

[36]Аксаков К. С. О грамматике вообще... С. 13

[37] См.: Арутюнова Н. Д. Язык и мир человека. М., 1999- С. 804-805.

[38]Аксаков К. С. О грамматике вообще... С. 6.

[39]Аксаков К. С О русских глаголах. С. 409.

[40]Аксаков К. С. Опыт русской грамматики. С. 403.

[41]Аксаков К. С. О русских глаголах. С. 417.

[42] Там же.

[43] См.: Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров. С. 333-334.

[44] См.: Колесов В. В. «Жизнь происходит от слова...». С. 135.

[45]Аксаков К. С. О русских глаголах. С. 414, 416.

[46] См.: Гаспаров Б. М. Лингвистика национального самосознания. С. 54—55.

[47]Некрасов Н. П. О значении форм русского глагола. С. 139-1" Там же. С. 10.

[48]Аксаков К. С. Опыт русской грамматики. С. 7.

[49]Аксаков К. С. О грамматике вообще... С. 20.

[50]Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. С. 327.

[51] Цит. по: Кошелев В. А. «Не право о вещах те думают, Аксаков...» // Акса­ков К. С. Эстетика и литературная критика. С. 28.

[52]Аксаков К. С. Опыт русской грамматики. С. 4.

[53] Там же.

[54] Там же. С. 3.

[55]Аксаков К С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. С. 337.

[56] Там же. С. 218.

[57]Аксаков К. С. Опыт русской грамматики. С. XVIII .

[58]Некрасов Н. П. Лекции по русскому языку, читанные в Императорском Историко-филологическом Институте в 1883/4 году. СПб. (литографирован­ная рукопись). С. 1.

[59] Цит. по кн.: Анненкова Е. И. Аксаковы. СПб., 1998. С. 68.

[60] Там же. С. 87-88.

[61]Аксаков К. С. Опыт русской грамматики. С. 2.

[62] Лосев А. Ф. Страсть к диалектике. М., 1990. С. 71.

[63]Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. С. 322.

[64]Некрасов Н. П. О значении форм русского глагола. С. 6.

[65]Чижевский Д. И. Гегель в России. С. 173

[66]Некрасов Н. П. О значении форм русского глагола. С. 3-4.

[67] Там же. С. 10.

[68] Там же. С. 86.

[69] Там же. С. 87.

[70] Там же.

[71] Там же. С. 93

[72]Аксаков К. С. О русских глаголах. С. 417.

[73]Некрасов Н. П. О значении форм русского глагола. С. 23.

[74] Там же. С. 24.

[75] Там же. С. 5.

[76] Там же.

[77]Виноградов В. В. Из истории изучения русского синтаксиса (от Ломоно­сова до Потебни и Фортунатова). М., 1958. С. 198.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования