В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Хоффер Э.Истинноверующий
Имя американского мыслителя Эрика Хоффера (1902-1983) все еще остается недостаточно известным нашему читателю. Его первая и, по-видимому, самая значительная из опубликованных им девяти книг - Истинноверующий, - представляет собой размышления о природе массовых движений.

Полезный совет

Если Вам трудно читать текст, вы можете увеличить размер шрифта: Вид - размер шрифта...

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторБёрк Э.
НазваниеФилософское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного
Год издания1979
РазделКниги
Рейтинг0.22 из 10.00
Zip архивскачать (875 Кб)
  Поиск по произведению

Часть V

Раздел 1
О Словах

Существующие в природе ¦предметы воздействуют на нас в соответствии с законами той связи, которую провидение установило между опреде- ленными движениями и формами тел и определенными чув- ствами, возникающими в результате их в наших душах. Таким же образом воздействует живопись, но с до- бавлением удовольствия, возникающего вследствие подра- жания. Архитектура воздействует в соответствии с законами природы и законом разума; из этого последнего вытекают правила пропорциональности, которые определяют, подвер- гается ли произведение, все целиком или в какой-либо сво- ей части, восхвалению или порицанию в зависимости от то- го, достигается ли та цель, ради которой оно задумано, или нет. Но что касается слов, то мне представляется, что они воздействуют на нас особым образом, резко отличным от то- го, каким на нас воздействуют существующие в природе предметы, или живопись, или архитектура; однако слова играют столь же значительную роль в возбуждении идей прекрасного и возвышенного, как и любые из упомянутых выше явлений, а иногда — гораздо большую, чем любое из них; поэтому изучение того способа, при помощи которого они возбуждают такие эмоции, никак не может быть лиш- ним в трактате такого рода.

Раздел 2
Обычное воздействие Поэзии заключается не в возбуждении идей вещей

Принято считать, что сила воздействия поэзии и красно- речия, а также слов, употребляемых в обычных разговорах, определяется тем, что они воздействуют на дух, возбуждая в нем идеи тех вещей, которые они в силу установившейся привычки обозначают. Чтобы проверить истинность этого мнения, вероятно, необходимо заметить, что слова можно разделить на три категории 1 . Первую составляют слова, представляющие множество простых идей, самой природой соединенных для образования некоего одного определенного сочетания, например «человек», «лошадь», «дерево», «за- мок» и т. д. Такие слова я называю совокупными словами ( aggregate words ). Вторую — слова, обозначающие одну простую идею таких сочетаний, и ничего больше, например «красный», «синий», «круглый», «квадратный» и т. п. Их я называю простыми абстрактными словами ( simple abst - ract words ). К третьей категории относятся слова, образо- ванные произвольным соединением первых двух и различ- ными отношениями между ними, большей или меньшей сте- пени сложности, например «добродетель», «честь», «убеж- дение», «правитель» и т. п. Их я называю составными абст- рактными словами ( compound abstract words ). Я понимаю, что слова можно было бы классифицировать и в соответст- вии с более тонкими отличительными признаками и увели- чить число категорий, на которые их можно разбить; но мне представляется, что данные категории являются естествен- ными и их достаточно для нашей цели; и они расположены в том порядке, в каком их обычно изучают и в каком дух получает те идеи, которые они обозначают.

Я начну с третьей категории слов, составных абстракт- ных, таких, как «добродетель», «честь», «убеждение», «по- слушание». В отношении их я убежден, что, какое бы влия-_ ние они ни оказывали на аффекты, оно возникает не в ре- 1 зультате каких-либо возбуждаемых в душе образов вещей, которые они замещают. Будучи сочетаниями, они не явля- ются реальными сущностями и, я думаю, вряд ли вызывают какие-либо реальные идеи. Никто, я полагаю, услышав' ело-] ва «добродетель», «свобода» или «честь», не представляет] себе немедленно какое-либо точное понятие о конкретных об -1 разах действия и мышления вместе со смешанными и про] стыми идеями и различными их отношениями, вместо кото -1 рых поставлены эти слова; нет у него и никакой общей идеи,! составленной из них; ибо если бы они были, то, возможно,! некоторые из этих конкретных идей могли бы быть быстро] восприняты, хотя, возможно, они были бы смутными и запу -1 тайными. Но насколько я понимаю, так вообще никогда не| происходит. Ибо возьмите на себя труд проанализировать одно из этих слов, и вы должны свести его от одного набора общих слов к другому, а затем к простым абстрактным и совокупным словам, которые составят гораздо более длин- ный ряд, чем это можно себе вначале представить, прежде чем будет выявлена какая-либо реальная идея, прежде чем вы сможете открыть что-либо похожее на первоначальные принципы таких сочетаний; а когда вы открыли первоначаль- ные идеи, воздействие сочетания полностью утрачено. При ведении обычного разговора очень трудно выявить всю эту слишком длинную цепь мыслей такого рода, но это и вовсе не является необходимостью. Такие слова в действительно- сти представляют собой лишь звуки; но, будучи употреблен- ными в конкретных случаях, когда мы воспринимаем какое- либо благо или страдаем от какого-либо зла либо видим, что другие испытывают воздействие добра или зла; или же будучи примененными в нашем присутствии в отношении других явлений или событий, то есть будучи употребляемы- ми в столь разнообразных случаях, что мы в силу привычки легко узнаем, к каким явлениям они принадлежат, такие звуки вызывают в душе, когда бы их ни упоминали в даль- нейшем, последствия, похожие на те, которые вызывались их причинами. Звуки, часто употребляемые без всякого упоминания какой-либо конкретной их причины и все же пе- редающие первоначальные впечатления, с ними связанные, в конечном итоге полностью теряют свою связь с теми кон- кретными причинами, которые их породили; и тем не менее звук и без какого-либо связанного с ним понятия продол- жает действовать, как и прежде.

Раздел 3
Общие Слова усваиваются раньше Идей

Г-н Локк со своей обычной проницательностью где-то за- метил, что большая часть общих слов, особенно относящих- ся к добродетели и пороку, добру и злу, усваивается преж- де, чем конкретные образы действия, к которым они отно- сятся, будут представлены духу 2 ; и вместе с ними усваивает- ся любовь к одному и отвращение к другому; ибо души де- тей столь податливы, что няня или любой другой человек, находящийся рядом с ребенком, притворившись довольным или недовольным чем-либо или каким-либо словом, может придать характеру ребенка подобную же склонность. Когда впоследствии в жизни возникают разные случаи, которые могут быть соотнесены с этими словами, и то, что приятно, часто выступает под именем зла, а то, что противно приро- де, именуется хорошим и добродетельным, в душах многих происходит странная путаница идей и качеств и между их понятиями и поступками выявляется значительное противо- речие. Многие, любящие добродетель и презирающие порок, и притом не из лицемерия или притворства, невзирая на это, очень часто в конкретных обстоятельствах поступают зло и порочно без малейшего угрызения совести, потому что эти конкретные случаи никогда не имелись в виду, когда аффек-' ты, выступающие на стороне добродетели, подвергались столь живому воздействию определенных слов, согретых пер- воначально дыханием других; и по этой причине трудно по- вторять определенные сочетания слов, хотя сами по себе они считаются недейственными, не испытывая на себе в опреде- ленной степени их воздействия, особенно если их произносят ласковым и любящим голосом, как, например, «мудрый», «доблестный», «великодушный», «добрый» и «великий».

Эти слова, когда они ни к чему не приложимы, должны бы не оказывать никакого воздействия; но, когда употреб- ляются слова, обычно посвященные великим событиям, они воздействуют на нас, даже если не происходит таких собы- тий. Когда слова, которые обычно употребляются вышеупо- мянутым образом, соединяются без какой-либо разумной це- ли или таким образом, что они не согласуются правильно друг с другом, такой стиль речи называется напыщенным. И в некоторых случаях требуется много здравого смысла и опыта, чтобы защититься от силы языка; ибо когда пренеб- регают правильностью выражений, на службу может быть привлечено больше этих слов, воздействующих на людей, и в соединении их может быть допущено больше разнообра- зия.

Раздел 4 Воздействие Слов

Если все слова обладают определенной возможной си- лой воздействия, то в душе слушателя возникают три пос- ледствия. Первое — звучание; второе — картина, или образ явления, обозначенного звуком: третье— аффект души, вы- званный одним или обоими ранее упомянутыми последствиями. Составные абстрактные слова, о которых мы гово- рили («честь», «справедливость», «свобода» и т. п.), вызы- вают первое и третье из этих последствий, но не второе. Простые абстрактные слова употребляются для обозначе- ния какой-либо одной простой идеи, не касаясь обычно Дру- гих идей, которые могут случайно ее сопровождать, напри- мер «синий», «зеленый», «горячий», «холодный» и т. п.; они в состоянии оказывать воздействие всех трех видов, на ко- торые способны слова; совокупные слова, такие, как «чело- век», «замок», «лошадь» и т. п., способны делать это в еще более высокой степени. Но я придерживаюсь того мнения, что самое общее воздействие даже этих слов возникает не в результате того, что они создают в воображении образы тех различных вещей, которые они представляют; потому что, очень тщательно изучив свою собственную душу и по- просив о том же других, я нахожу, что любая такая карти- на образуется не чаще одного раза из двадцати, а когда это происходит, то для достижения этой цели необходимо, как правило, специальное усилие воображения. Но совокупные слова действуют так же, как составные абстрактные слова, о чем я уже говорил,— не путем представления какого-либо образа душе, а в силу привычного употребления оказывая при своем упоминании такое же воздействие, каким облада- ет их оригинал при его восприятии. Положим, мы для этой цели прочитали отрывок: «Река Дунай берет свое начало во влажной и гористой местности в сердце Германии, где, из- виваясь и беспрестанно меняя направление, она протекает через несколько княжеств, а затем поворачивает в Австрию и, пройдя мимо стен Вены, попадает в Венгрию; там, вобрав в себя воды Савы и Дравы и став могучим потоком, она по- кидает христианские земли и, пробежав через варварские страны, граничащие с Татарией, многими рукавами впадает в Черное море». В этом описании упомянуто множество ве- щей: горы, реки, города, море и т. д. Но пусть любой пона- блюдает сам за собой, посмотрит, запечатлелись ли у него в воображении какие-либо картины реки, горы, влажной местности, Германии и т. п. В действительности из-за бы- строты речи и быстрой смены слов в беседе просто невоз- можно иметь идеи как звучания слова, так и вещи, кото- рую оно представляет; кроме того, некоторые слова, выра- жающие реальные сущности, настолько перемешаны с дру- гими, имеющими общее и номинальное значение, что прак- тически невозможно перепрыгивать от ощущения к мысли, от частностей к общему, от явлений к словам таким обра- зом, чтобы это отвечало целям жизни; к тому же в этом нет никакой необходимости.

Раздел 5
Примеры того, что Слова могут воздействовать, не возбуждая Образов

Мне очень трудно убедить некоторых, что их аффекты возбуждаются словами, от которых они не получают ника- ких идей; и еще труднее убедить их в том, что в ходе обыч- ного разговора нас достаточно хорошо понимают, хотя не возникают никакие образы вещей, относительно которых мы беседуем. Сам предмет спора с каким-либо человеком о том, есть ли у него в душе идеи или нет, представляется стран- ным. С первого взгляда кажется, что об этом должен, бес- спорно, судить прежде всего сам человек, наедине с самим собой. Но как бы это ни казалось странным, мы часто в за- труднении относительно того, какие у нас есть идеи вещей или есть ли у нас вообще какие-либо идеи некоторых пред- метов. Требуется даже уделить очень много внимания это- му вопросу, чтобы получить полное удовлетворение. Напи- сав уже эту работу, я обнаружил два очень ярких примера возможности того, что человек может слышать слова, не имея никакой идеи вещей, которые они представляют, и тем не менее впоследствии быть в состоянии возвращать их дру- гим в новом сочетании и с абсолютной правильностью, энергией и поучительностью.

Первый пример — г-н Блэклок 3 , поэт, слепой от- рожде- ния. Мало найдется людей, которых судьба благословила самым совершенным зрением, способных описать видимые предметы с большим воодушевлением и более правильно, чем этот слепой; возможно, это нельзя приписать тому, что у него более ясное понимание описываемых им вещей, чем обычно имеется у других людей. В изящном предисловии к собранию произведений этого поэта, которое написал г-н Спенс, содержатся весьма остроумные и, я полагаю, большей частью весьма справедливые рассуждения относи- тельно причины этого необычайного феномена; но я не мог с ним полностью согласиться в том, что некоторые непра- вильности языка и мысли, встречающиеся в этих стихотво- рениях, возникли в результате несовершенного понятия о видимых предметах, имеющегося у слепого поэта; посколь- ку такие неправильности, и даже еще более разительные, можно найти у писателей и более высокого класса, чем г-н Блэклок,— у тех, кто тем не менее в совершенстве владел зрением. Несомненно, на этого поэта его собственные опи- сания воздействовали так же, как и на любого человека, кто может их прочесть; и тем не менее он охвачен этим силь- ным чувством благодаря вещам, идеи которых он не имеет и не в состоянии иметь, за исключением одного лишь звука; и почему те, кто читает его произведения, не могут подверг- нуться такому же воздействию, как и он сам, имея столь же мало каких-либо реальных идей описываемых вещей? Вто- рой пример — г-н Саундерсен, профессор математики Кемб- риджского университета 4 . Этот ученый муж приобрел ог- ромные знания в натурфилософии, в астрономии и во всех науках, зависящих от искусности в математике. Самое не- обычное (и наиболее отвечающее моей цели) в отношении его состоит в том, что он читал великолепные лекции о све- те и цвете; и этот человек учил других теории тех идей, ко- торые они имели, а он сам, без сомнения, нет. Вероятно, сло- ва «красный», «синий», «зеленый» удовлетворяли его в та- кой же мере, как и идеи самих цветов; поскольку идеи боль- шей или меньшей степени преломляемости применимы к этим словам, а слепому человеку объяснили, в каких других отношениях, как было обнаружено, они согласуются или не согласуются, то ему было легко размышлять о словах, как если бы он полностью овладел идеями. Однако необходимо признать, что он не мог делать каких-либо новых открытий с помощью экспериментов. Он делал лишь то, что мы проде- лываем ежедневно в повседневном общении.

Когда я написал это последнее предложение и употребил слова «ежедневно» и «повседневное общение», у меня в уме не было образов ни какого-либо течения времени, ни людей, занятых беседой друг с другом; не думаю я также, что, чи- тая это, читатель будет иметь какие-либо такие идеи. Рав- ным образом, когда я говорил о красном, синем и зеленом, а также о преломляемости, передо мной в виде образов не бы- ли нарисованы эти различные цвета или лучи света, перехо- дящие в другую среду и там отклоняющиеся от своего пер- воначального направления. Мне очень хорошо известно, что ум обладает способностью вызывать такие образы по свое- му желанию; но ведь для этого необходимо усилие воли, и при обычном разговоре или чтении вообще очень редко в уме возбуждается какой-либо образ. Когда я говорю: «Бу- дущим летом я поеду в Италию», меня хорошо понимают. Однако, я полагаю, ни у кого в результате этого не возни- кает в воображении картина, изображающая именно точ- ную фигуру говорящего, совершающего путешествие по су- ше, или по воде, или обоими способами, иногда верхом на лошади, иногда в экипаже, со всеми подробностями путе- шествия. Еще менее вероятно возникновение у него какой- либо идеи Италии, страны, куда я предполагаю направить- ся; или же идей зелени полей, созревания плодов, теплоты ¦воздуха вместе с переменой от иного времени года именно к этому, то есть идей, вместо которых стоит слово «лето»; но менее всего вероятно возникновение у него какого-либо об- раза слова «будущим», ибо это слово стоит вместо идеи многих лет. исключая все, кроме одного; и, конечно, чело- век, сказавший «будущим летом», не имеет образов ни та- кой последовательности, ни такого исключения. Короче го- воря, не только о тех идеях, которые обычно называются абстрактными и образы которых вообще не могут быть со- зданы, но даже о конкретных реальных предметах мы беседуем, и никакая идея их при этом не возбуждается в во- ображении; это, безусловно, может быть выявлено при тща- тельном изучении наших собственных душ.

В действительности воздействие поэзии столь мало за- висит от способности возбуждать чувственные образы, что, я убежден, она потеряла бы весьма значительную долю сво- ей энергии, если бы эта опасность была необходимым ре- зультатом всякого описания, так как то соединение оказы- вающих на нас воздействие слов, которое является самым мощным поэтическим орудием из всех, часто теряло бы свою силу вместе с правильностью и последовательностью, если бы всегда возбуждались чувственные образы. Во всей «Энеиде» нет, вероятно, более величественного и потребо- вавшего больших трудов места, чем описание пещеры Вул- кана в Этне и работ, которые в ней ведутся. Вергилий, в частности, рассказывает об изготовлении грома, который, по его описанию, остался незаконченным под молотами цикло- пов. Но каковы составные части этого необычайного соеди- нения?

Tres imbris torti radios , tres nubis aquosae Addiderant ; rutili tres ignis et alitis austri ; Fulgores nunc terrificos , sontumque , metumque Miscebant operi , flammisque sequacibus iras 5 .

Мне это представляется восхитительно возвышенным; однако если мы хладнокровно изучим чувственный образ то- го рода, который должно образовать сочетание таких идей, то химеры сумасшедших не покажутся более дикими и не- лепыми, чем такая картина:

Облака три волокна, три нити ливня, три части Алого пламени, три дуновенья летучего Австра Сплавить успели они, а теперь добавляли сверканье, Гул, и смятенье, и страх, и пожара проворного ярость 6 .

Это странное соединение преобразуется в целое тело; циклопы отбивают его молотами, оно частично полируется, а частично остается неровным. Истина состоит в том, что, если поэзия представляет нам благородное собрание слов, соответствующих многим благородным идеям, которые свя- заны обстоятельствами времени или места, или относятся друг к другу как причина и следствие, или связаны каким- либо естественным образом, они могут быть соединены и по- лучить любую форму и абсолютно соответствовать своей це- ли. Образной связи не требуется, потому что не образуется никакой реальной картины, но воздействие описания ни в коей мере из-за этого не уменьшается. По общему призна- нию, то, что говорят о Елене Приам и старцы его совета, дает нам наивысочайшую идею той роковой красоты:

Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы Брань за такую жену и беды столь долгие терпят: Истинно, вечным богиням она красотою подобна! 7

Здесь не говорится ни одного слова об отдельных чертах ее красоты, ничего, что могло бы хоть немного помочь нам получить какую-либо точную идею ее личности; но тем не менее нас гораздо больше трогает такой способ упоминания о ней, чем те длинные и вымученные описания Елены, кото- рые дошли до нас в преданиях или созданы воображением и которые можно встретить у некоторых писателей: Безуслов- но, это трогает меня гораздо больше, чем подробнейшее описание Бельфебы ( Belphebe ), данное Спенсером 8 ; хотя я признаю, что в том описании, как и во всех описаниях этого превосходного поэта, имеются чрезвычайно изящные и поэ- тические места. Считается, что та страшная картина рели- гии, которую нарисовал Лукреций, чтобы показать величие души своего героя-философа, осмелившегося выступить против нее, сделана с величайшей смелостью и присутстви- ем духа.

Humana ante oculos foede cum vita jaceret, In terris, oppresso gravi sub religione, Quae caput e caeli regionibus ostendebat Horribili desuper visu mortalibus instans; Primus Graius homo mortales tollere contra Est oculos ausus... 9 .

Какую идею выводите вы из столь превосходной карти- ны? Безусловно, никакой; поэт и не произнес ни единого слова, которое могло бы хоть немного служить обозначени- ем хотя бы одного члена или черты призрака, которого он намеревался изобразить во всех ужасах, какие только мо- жет себе представить воображение. В жизни поэзия и ри- торика не столь успешны в точных описаниях, как живо- пись; их дело — воздействовать, скорее, сочувствием, а не подражанием, скорее выявлять воздействие вещей на душу говорящего или на души других, чем представлять ясную идею самих вещей. Такова их самая обширная сфера дея- тельности, и именно в ней они более всего добиваются ус- пеха.

Раздел 6
Поэзия, строго говоря, не является искусством, основанным на подражании

Отсюда мы можем заметить, что поэзия, взятая в ее са- мом общем смысле, не может быть со строгой правильно- стью названа искусством, основанным на подражании ( an art of imitation ) w . Правда, она является подражанием в той мере, в какой изображает нравы и аффекты людей, которые могут быть выражены их словами, там, где « animi motus ef - fert interprete lingua » n . Там она является подражанием в строгом смысле слова, и вся чисто драматическая поэзия относится к этому роду. Но описательная поэзия оперирует главным образом с помощью замены, посредством звуков, которые в силу привычки обладают воздействием реальных предметов. Подражание — это лишь то, что напоминает ка- кую-либо вещь, и ничего больше; а слова, без сомнения, не имеют никакого сходства с идеями, вместо которых они стоят.

Раздел 7
Как Слова влияют на аффекты

Теперь, поскольку слова воздействуют не благодаря ка- кой-либо первоначальной способности, а представляя идеи, можно было бы предположить, что их влияние на аффекты должно быть незначительным; однако на самом деле как раз наоборот. Ибо мы на опыте узнаем, что красноречие и поэзия в такой же мере — нет, в действительности в гораз- до большей мере, чем любые другие виды искусства и даже чем сама природа в очень многих случаях,— способны про- изводить глубокое и живое впечатление. И это происходит главным образом в силу следующих трех причин.

Первая — это то, что мы принимаем чрезвычайное уча- стие в аффектах других и что на нас очень легко оказывают влияние и вызывают наше сочувствие любые их знаки, кото- рые только проявляются; а нет других знаков, которые могли бы так полно выразить все обстоятельства большей части аффектов, как слова; так что если кто-либо говорит о каком-либо предмете, он может не только изложить вам сам предмет, но и передать вам, каким образом на него этот предмет воздействует. Не вызывает сомнения, что влияние большей части вещей на наши аффекты имеет сво- им источником не столько сами эти вещи, сколько наши мнения относительно их; а эти мнения опять-таки очень сильно зависят от мнений других людей, которые большей частью передаются нам только с помощью слов.

Вторая причина: существует множество вещей, могущих оказывать на нас очень сильное воздействие, которые в жизни встречаются редко, но слова, их представляющие, употребляются часто; тем самым у них есть возможность произвести глубокое впечатление и укорениться в душе, тог- да как идея реального предмета преходяща и, возможно, некоторым вообще никогда не являлась в реальности ни в каком виде, но тем не менее она оказывает на них очень сильное воздействие, например, война, смерть, голод и т. п. Кроме того, многие идеи вообще были представлены внеш- ним чувствам людей только с помощью слов—например, бог, ангелы, черти, рай и ад,— однако все они имеют огром- ное влияние на аффекты.

Третья причина: с помощью слов мы в состоянии делать такие комбинации, которые, вероятно, другим способом делать не можем. Благодаря этой способности к комбинациям мы можем, добавив тщательно подобранные обстоятельства, дать новую жизнь и силу простому предмету. В живописи мы можем изобразить любую красивую фигуру, какую толь- ко нам заблагорассудится; но мы не можем никогда дать ей те оживляющие мазки, которые она может получить от слов. Чтобы изобразить на картине ангела, достаточно нарисо- вать красивого молодого человека с крыльями; но какая картина может дать нам что-либо такое же величественное, как добавление одного слова — «ангел Господень»? Правда, в данном случае у меня нет никакой ясной идеи, но эти сло- ва воздействуют на дух больше, чем чувственный образ, а это все, что я утверждаю. Картина того, как Приама тащат к подножию алтаря и там убивают, несомненно, очень силь- но трогала бы сердца, если ее нарисовать, но есть весьма существенные обстоятельства, еще более усиливающие ее ужас, которые живопись никогда бы не могла воспроизве- сти:

Sanguine foedantem quos ipse sacraverat ignes l2 .

В качестве еще одного примера давайте рассмотрим те 4 стихи Мильтона, в которых он описывает блуждания пав - i ших ангелов по их мрачному жилищу:

Среди долин и многих стран пустынных, По огненным и ледяным горам, Меж пропастей, обрывов и болот, Где смерть царит... 13 .

Здесь сила сочетания проявляется в словах:

Меж пропастей, обрывов и болот...

Но они потеряли бы большую часть своей силы воздействия,! если бы не были «пропастями, обрывами и болотами»,

Где смерть царит...

Эта идея или этот аффект, вызываемый словом, который ничто, кроме слова, не может присоединить к другим, воз] буждает возвышенное в его самой высокой степени; и тем] не менее это возвышенное подымается на новую, еще более высокую ступень благодаря следующим далее словам: «где смерть царит». Здесь мы опять имеем дело с двумя идеями, которые можно представить только средствами языка; а! соединение их величественно и изумительно, и представить его нельзя, если можно в строгом смысле слова называть идеями то, что не представляет никакого отчетливого обра- за духу; и все же трудно будет представить себе, как могут слова двигать аффектами, которые относятся к реальным предметам, не представляя ясно этих предметов. Нам трудно это понять, потому что в своих исследованиях о языке мы не проводим достаточно четко различия между ясным выра- жением и сильным выражением. Их часто путают друг с другом, хотя в действительности они совершенно различны. Первое относится к разуму, второе — к аффектам. Одно ха- рактеризует вещь как она есть; второе — как ее ощущают. Далее, подобно тому как трогательная речь, бесстрастное выражение лица, возбужденная жестикуляция воздействуют независимо от вещей, в отношении которых они проявляют- ся, так и слова и определенное расположение слов, будучи особенным образом связанными с предметами, возбуждаю- щими аффекты и всегда употребляемые теми, кто находится под влиянием какого-либо аффекта, трогают нас и воздейст- вуют на нас больше, чем те слова, которые гораздо более ясно и отчетливо выражают суть предмета. Мы уступаем сочувствию то, в чем отказываем описанию. Истина состоит в том, что всякое устное описание, просто как одно только описание, каким бы точным оно ни было, настолько плохо и недостаточно передает идею описываемой вещи, что оно вряд ли оказывало бы хоть какое-нибудь ничтожное воздей- ствие, если бы говорящий не призывал себе на помощь все те образы речи, которые выявляют сильное и живое чувст- во в нем самом. Тогда благодаря заразительности наших аффектов мы загораемся тем огнем, который уже зажжен другим и который, возможно, сам описываемый предмет ни- когда бы не смог зажечь. Слова, передавая с помощью тех средств, которые мы уже упоминали, аффекты и сохраняя при этом всю их силу, тем самым полностью компенсируют свою слабость в других отношениях. Можно заметить, что в высшей степени изысканным языкам и таким, которые вос- хваляются за их высшую ясность и понятность, обычно не хватает силы. Таким совершенством (и недостатком) обла- дает французский язык. В то же время восточные языки и вообще языки большинства нецивилизованных народов об- ладают большой силой и энергичностью выражений, и это вполне естественно 14 . Люди необразованные всего лишь наблюдают вещи и не относятся к ним критически, не умеют проводить между ними различия; но в силу этой самой причины они больше восхищаются тем, что видят, оно оказыва- ет на них больше воздействия, и поэтому они выражаются с большим чувством и с большей страстностью. Если аффект передан хорошо, он окажет свое воздействие без всякой ясной идеи; часто вообще без всякой идеи той вещи, кото- рая первоначально породила его 15 .

Исходя из богатства этого предмета, можно было бы ожидать, что я должен был бы более подробно рассмотреть поэзию в связи с возвышенным и прекрасным; но следует заметить, что в этом свете ее уже рассматривали часто и превосходно. Моя цель — не заниматься критическим рас- смотрением возвышенного и прекрасного в каком-либо виде искусства, а попытаться изложить те принципы, которые помогут установить, выделить и образовать своего рода критерий для них; я полагал, что эту цель легче всего до- стигнуть путем исследования свойств тех существующих в природе вещей, которые возбуждают в нас любовь и изум- ление, а также показом того, каким образом они действуют [на нас], чтобы вызывать эти аффекты. Слова же нужно бы- ло рассматривать только в той мере, в какой это было не- обходимо для того, чтобы показать, на основании какого принципа они могут быть представителями этих природных вещей и благодаря каким способностям они в состоянии часто воздействовать на нас столь же сильно, как и вещи, которые они представляют, а иногда гораздо сильнее.

Приложение

«Записная книжка» Э. Бёрка

«Записная книжка» Э. Бёрка содер- держит стихи, очерки, заметки, написанные им в период с 1750 до 1756 г. (Часть материалов «Записной книжки» принадлежит родственнику и другу Э. Бёрка Вильяму Бёрку, среди бумаг которого она и была обна- ружена.) 1750—1756 гг. относятся к начальному и недостаточно изучен- ному периоду литературной и научной деятельности Э. Бёрка. В это время он проживал в Лондоне, куда прибыл весною 1750 г. после окон- чания колледжа Троицы ( Trinity College ) в Дублине (Ирландия). В анг- лийской столице Бёрк изучал юриспруденцию, готовясь стать адвокатом. Вместе с тем, как явствует из «Записной книжки», он накапливал мате- риалы для своих будущих сочинений, в том числе и для «Философского исследования о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного».

«Записная книжка» проливает свет па духовный мир молодого Бёр- ка, позволяет уточнить тот круг идей, которые интересовали его и над которыми он размышлял в годы, непосредственно предшествовавшие со- зданию своего главного эстетического произведения. Из всего содержа- ния «Записной книжки» нами отобраны те заметки, которые представ- ляют наибольший интерес для выяснения эстетических и этических воз- зрений Бёрка, его взглядов на различные явления и стороны современной ему общественной жизни.

Что касается собственно эстетической проблематики «Записной кни- жки», то она охватывает ряд довольно типичных для эстетики Просве- щения вопросов. Это прежде всего вопрос о том, что такое «истинный гений», а также связанные с ним вопросы о природе творчества, как художественного, так и научного. Это, далее, вопросы о воспитательной роли литературы и искусства, о взаимосвязи искусства, науки (образова- ния) и нравственности. Это, наконец, вопрос о специфике отдельных жан- ров, в частности поэзии и театрального искусства.

В заметках Бёрка можно обнаружить отдельные мысли и положе- ния, которые были им развиты впоследствии в «Философском исследо- вании...». Речь идет прежде всего о тех высказываниях из «Записной книжки», в которых подчеркивается чувственно-эмоциональная сторона эстетического восприятия, ее доминирующее положение по сравнению с рассудочной оценкой, с рациональной стороной. В этой связи значи- тельный интерес представляют мысли Бёрка о «великой силе красноре- чия и поэзии», прямо перекликающиеся с аналогичными высказывания- ми, содержащимися в «Философском исследовании о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного». Интересны также мысли Бёрка о воздействии художественной литературы на умонастроение и характер читателя, о необходимости связи литературы с жизнью, его советы писа- телям «подражать мудрости природы», избегать скучных назиданий и докучливых наставлений, стремиться к тому, чтобы затрагивать «наши аффекты», адресоваться к воображению читателя. Следует обратить вни- мание и на те высказывания Бёрка, в которых он формулирует своеоб- разную программу эстетического воспитания, а также образования вооб- ще: «привить уму и нравам склонность к изящному н изгнать из них все грязное, низкое и недостойное». Примечательно, что главную роль в до- стижении этих целей Бёрк отводит «изящным искусствам» ( polite arts ), и в первую очередь красноречию и поэзии. Вместе с тем он выделяет также театральное искусство. Однако чтобы быть на высоте и оставить след в душе зрителя, актер должен «до дна раскрыть свою душу», показать все самое сокровенное у своих героев, быть правдивым и естественным.

Выше уже говорилось, что одно из первых мест в заметках Бёрка занимает проблема гения, и это не случайно, ибо вопрос о том, что есть гений, интересовал многих эстетиков того времени. (Современник и соотечественник Бёрка А. Герард посвятил этой проблеме специальную работу «Опыт о гении», опубликованную в 1774 г., а несколькими годами раньше, в 1771 г., была написана Вольтером для своего «Философского словаря» статья «Гений»). Мы привели эти даты для того, чтобы обра- тить внимание иа то, что Бёрк проявил интерес к названной проблеме/ еще в начале 50-х гг. Правда, его мысли о природе гения не вышли за] рамки «Записной книжки», но им нельзя отказать в оригинальности и содержательности. Высмеивая ходячие представления о людях «сильных духом», Бёрк противопоставляет этим представлениям свое понимание «истинного гения». Истинно великий человек, по мнению Бёрка, прояв- j ляет себя лишь в исключительных обстоятельствах, его отличают не только выдающиеся способности, но н подлинно новаторский дух, пора- зительные по своему размаху и смелости планы, необычайная настойчи вость в их осуществлении. Удел истинного гения — страдание, и тольк творчество приносит ему удовлетворение и счастье.

Особое место в публикуемых материалах из «Записной книжки» за- нимают написанные Бёрком «характеристики» (« characters ») «истинного джентльмена», «мудрого человека» и «хорошего человека». В этих ярких зарисовках Бёрк выступает как тонкий психолог, проницательный и остро- умный писатель, прекрасный стилист. Бросается также в глаза критиче- ская направленность этих (и не только этих) заметок Бёрка, та язвитель- ная ирония, а подчас и едкий сарказм, с которыми описывает он «луч- ших» представителей современного ему английского общества. Впрочем,! критицизм Бёрка по отношению к этому обществу не следует преувели- чивать. В конечном счете его идеалом были те же самые просвещенные И| добропорядочные джентльмены, над которыми он иронизировал и к кру-1 гу которых, по сути дела, сам принадлежал.

В заключение несколько слов об истории публикации дневника Э. Бёрка. Рукопись «Записной книжки» была найдена спустя много лет после его смерти. Извлечения из нее публиковались в отдельных европей -1 ских и американских изданиях начала XX в., посвященных жизни и дея-| тельности Э. Бёрка. Полностью текст «Записной книжки» был опублико -1 ван только в 1957 г. в издании: A Note - Book of Edmund Burke . Ed . by H . V . F . Somerset . Cambridge ( Univ . Pr .), 1957.

Настоящий перевод отдельных заметок из «Записной книжки» Э. Бёр- ка выполнен Е. С. Лагутиным по указанному изданию.

Б. Мееровский

Способ добиться высокого положения

Едва ли найдется такой человек, об- ладающий каким-либо качеством, отличающим его от других, который не любил бы показывать этот знак отличия по всякому поводу.

Мне всегда было достаточно четверть часа побеседовать с незнаком- цем, чтобы узнать, богат он или нет. Я всегда считаю молчание челове- ка на этот счет не выраженным в словах признанием своей бедности Гении раскрывают себя через мгновение; и нельзя обратиться ни к одно- му из них, чтобы он не дал вам понять, с какой необыкновенной лично- стью вы имеете честь беседовать — ценит ли он себя как критика или поэта, считает себя глубоко образованным человеком или, напротив, остроумно и тонко высмеивает всякую ученость. Но какое бы удовле- творение ни приносило это хвастовство тщеславию людей, опыт показы- вает, что оно приводит к самым невыгодным для них последствиям. Не- правильно полагают, будто способности одного человека вызывают у другого желание оказать ему добрые услуги. И хотя было проявлено много заботы и дано немало советов относительно необходимости наи- лучшим образом показывать наши таланты, я думаю, что истинно вели- кое искусство состоит в том, чтобы наилучшим образом скрывать их. Жаль, что у нас так мало написано на такой отличный сюжет, который также дает большие возможности человеку выставить напоказ свои спо- собности. Раньше я всегда удивлялся, видя, как люди, у которых нет ни остроумия, чтобы развлекать, ни здравых суждений, чтобы поучать, ни способностей, чтобы оказывать услуги, ни вообще хотя бы одного ка- кого-либо качества, которое могло бы привлечь к ним внимание, из состояния, столь же презренного, как их личности, возвышались до самых почетных постов и становились обладателями величайших богатств, не вызывая почти ни у кого удивления или желания расследовать причины столь необычной судьбы. Только некоторые из более проницательных лю- дей замечали мимоходом: «Он был умный человек и хорошо распорядил- ся своими картами».

Признаюсь, это внушало мне некоторое беспокойство и нередко наво- дило на всевозможные размышления (вы скажете, что они продиктованы завистью) о том, что я в большей степени заслуживаю всего этого. Я уте- шался тем, что мои способности, мое истинное достоинство были намного более ценным богатством, чем его выезд; хотя должен сознаться, что да- же в моих собственных глазах, когда появился упомянутый выезд, мое личное достоинство представляло собой жалкое зрелище.

В промежутках между приступами хандры я обычно изучал, какие скрытые качества восполняют видимое отсутствие достоинств у таких лиц. Но, затратив много времени на размышления об этом, я убедился, что их возвышение объясняется именно этим отсутствием достоинств, и ничем больше. Я пришел к убеждению, что единственный способ сделать талант полезным его обладателю — скрыть талант, а наиболее надежно спрячет его тот, у кого просто нечего показывать. У меня нет сомнения в истинности этих замечаний. Может быть, основания, на которых они построены, не так уж прочны. Но они покоятся на определенных наблю- дениях, сделанных над человеческой натурой. Первое из них следующее: почти каждый человек, насколько бы сомнительным это ни показалось другим, принимает себя за маленького божка. Если же он великий чело- век, то считает себя настоящим божеством, Majorum Gentium И так обстоит дело со всеми людьми, от самых верхов и до самых низов.

В соответствии с этим всякий, кто присваивает себе подобные атри- буты, открыто оскорбляет упомянутого бога и поэтому не может быть любим или поддерживаем им, хотя и использует все свои способности, оказывая ему услуги. Лицо, которое он более всего презирает, занимает первое место в его привязанностях. Способ стать значительным лицом — полностью отказаться от собственной личности, и отсюда возникла та выразительная фраза относительно королевских дворов — его креатура. Чем меньше у этого существа чего-либо своего собственного, будь то тело или душа, разум или воля, тем больше он принадлежит своему го- сподину, тем больше тот его любит и тем более он приспособлен к тому, чтобы прославить другое существо среди простых людей, назвав его..., хотя среди богов того называют..., и в этом качестве он служит так хорошо, что в конце концов перестает быть орудием других и сам стано- вится действующей причиной.

Из всех видов лести наибольшее удовольствие людям доставляет та, которая называется безудержной. Любой человек может вам сказать. «Вы выше всех людей»; но он делает больше, показывая вам, что вы, вне всякого сомнения, выше его самого. Остроумные люди могут льстить; но в самом этом действии половина и даже больше половины успеха льстеца объясняется тем, что он делает это очень искусно. Эти замечания направлены на то, чтобы люди, не имеющие талантов, удовлетворялись своей судьбой; равно как и другие, не очень любящие проявлять свои.— Мой собственный случай.

Большая часть семей имеет близких знакомых среди тех, кто стоит ниже их в обществе.

Причины, выдвигаемые в оправдание отказа служить достойным людям.

Человек, сильный духом

Есть люди, которые слывут гениями потому, что пренебрегают всеми правилами приличия или попирают их как в повседневной жизни, так л в своих речах и трудах. Их почитатели видят все их недостатки, с готон- Ностью признают их; таков уж несчастный жребий гениев — быть эксцен- тричными и экстравагантными *. Все самое что ни на есть чудовищное можно простить гению. Более того, люди идут еще дальше и даже эти слабости н причуды выставляют убедительными доказательствами высоких талантов. Они изобрели способ судить о способностях людей от об- ратного — не на основании того, что у них есть, а на основании того, чего у них нет. В таких случаях я часто терялся и не мог найти критерий для определения того, что же такое гений. Изучив те способности, которые, как мне показалось, и составляют понятие «гений», и их соответственное и правильное применение, я, к своему удивлению, обнаружил, что ни одна из них ни в малейшей степени не участвует в формировании гения. Если я спрашиваю, действительно ли данный гениальный человек отличается здравостью суждений, мне отвечают, что он слишком пылок, чтобы быть чересчур благоразумным. Если я хочу узнать о силе его памяти, надо мной смеются за одно предположение о том, что остроумный человек вообще может что-либо запомнить. Если я спрашиваю о его учености, то [мне отвечают, что] он гений от природы. Наш гений очень глуп и необ- щителен в компании — но ведь он же прямо-таки создан для затворни- ческой жизни [заявляют его почитатели]. Если я спрошу о его работах, ставлю десять против одного, что услышу в ответ: он слишком нетерпе- лив, чтобы закончить какой-нибудь труд.

  • * Так говорят их почитатели.

Если же мне вдруг повезет и я случайно наткнусь на какие-либо из его работ, то напрасно я буду вы- двигать против них тысячи возражений. Любой упомянутый мной недо- статок послужит утверждению его репутации, ибо люди гениальные ни- когда не отличались точностью. Эта склонность ставить нечто двусмыс- ленное на место истинного достоинства, а затем иа основании такой замены считать, что все остальное не только бесполезно, но и является своего рода доказательством того, что ему нужно это «нечто», весьма распространена среди людей, не отличающихся большим умом. Если спро- сить пуританина 1 о достоинствах его проповедника, он скажет вам, что этот проповедник — просто замечательный человек.— У него хороший метод [чтения проповедей]? — Нет, у него вообще нет никакого метода.— Его аргументы неоспоримы и ясны? — Он не прибегает к аргументам, чтобы не создавалось впечатление, будто возможна такая вещь, как чело- веческая мудрость.— Но его язык изящен? — Нет, все это суета! — В чем же тогда заключается его достоинство? — Он силен духом.

Некая личность, чьи манеры грубы и наглы, жизнь распутна, сужде- ния экстравагантны, человек самонадеянный, вздорный, легкомысленно относящийся к своим собственным интересам, не выражающий благодар- ности за то, что получено им от других, непостоянный, тут же оскорбля- ющий того, кого только что ласкал, не имеющий никаких человеческих привязанностей,—¦ таковы характерные черты того, кого очень многие честные и даже некоторые весьма сведущие люди принимают за гения. И все те, кто в данный момент высоко стоит во мнении города 2 и кого я имел счастье видеть, обладают именно этими характерными чертами. Жаль, что он [гений] именно такой человек, но если бы он таким не был, то потерял бы всех своих почитателей. Когда такая репутация уже утвердилась, он освобождается от соблюдения всех форм приличия. По- ловину своего времени он мрачен, угрюм и подавлен, ибо люди умные всегда в ипохондрии, а вторую половину — неистово шумлив, но не весел. Единственным доказательством доброты его натуры служит то, что он пренебрегает своими собственными делами.

Я часто наблюдал стадо индюшек, которые ошеломляли меня своим необычайным гвалтом, напоминавшим мне крики патриотов нашей па- латы общин. И это сходство еще более усилилось, когда вышла птичница и бросила им немного отрубей. До этого их громкие крики сливались в своего рода чудовищный концерт, все перья у них стояли дыбом, и казалось, что каждая птица готова была напасть на нас. Но не успела щед- рая рука птичницы бросить на землю отруби, как клювы у всех закры- лись, перья улеглись и оперенье стало гладким, и если теперь и был предмет спора, то он касался только того, кому достанутся отруби.

Истинный гений

Истинно великий человек встречается редко и в такой же мере редко приносит пользу, причем только в исключительных случаях и чрезвычай-| ных обстоятельствах. Во все другие времена он чаще приносит вред, и тогда нужны те, кто идет обычным путем.

Гений страдает в большинстве случаев, исключая те из них, когда он должен работать, полагаясь только на себя, и где судьба не играет роли .1 Только там и тогда его можно бесспорно узреть.

Гением может быть назван тот, кто охватывает великое, проявляя какую-нибудь выдающуюся способность ума новым и удивительно сме -1 лым образом. Один подвиг не служит доказательством такого гения. Само! по себе взятие Ларошели не увековечило бы имя Ришелье 1 в списке вели -1 ких полководцев. Гений должен совершить ряд подвигов, причем все эти! подвиги должны совершаться в одном и том же духе и в одной и той же! сфере.

Многие военачальники умеют воевать и тоже имеют счастье одержи- вать победы; но именно на долю великого ума выпадает замыслить сме -1 лый и удивительный план, полный трудностей, которые поражают и ка -1 жутся непреодолимыми обычному уму; и, однако же, последствия осу-1 ществления плана показывают, что он был самым лучшим из всех, какие только могли быть избраны. Человек, действующий обычным способом, подобен машине; мы знаем, что противопоставить каждому его движе- нию; мы видим всю его схему; мы можем быть уверены в том, какой сле- дующий шаг он сделает, и если он добивается какого-либо успеха, то виноваты в этом мы сами. Но истинный гений стремится к своей цели такими путями, что мы остаемся в неведении относительно его замысла, пока не увидим и не почувствуем на себе его осуществления.

Кажется, он рискует всем — и, проникая в самую суть дела, прене- брегает всеми менее важными обстоятельствами. Когда Ганнибал во! главе победоносных войск оказался в центре Италии, Сципиоц оставил Италию беззащитной и повел свою армию прямо на Карфаген 2 .

Это был великий план; он нисколько не уступает по грандиозности поразительному маршу Ганнибала из Африки сквозь Испанию и Галлию! через Апеннины и Альпы в Италию.

И упомянем не менее выдающийся пример более позднего времени: герцог Пармский, чтобы защитить интересы Испании во Франции, остав-1 ляет все свои прежние завоевания в Нидерландах и все перспективы но! пых 3 — pendent opera interrupta , minaeq [ ue ] murorum ingentes aeqataquJ machina Coelo 4 .

Некоторые разрозненные замечания относительно философии и образования, собранные здесь из моих записей

Защищая свои интересы, мы уделяем самим себе больше внимания, чем следовало бы; самосовершенствованию же — слишком мало; наше] образование предназначено для показа, а не для того, чтобы приносить! пользу, и пребывает в соответственном состоянии, ибо оно редко идет дальше словесных проявлений. Когда мы учимся для самих себя, то обыч- но получаем двойную выгоду — и напоказ, и по существу; если же пер- вой выгоды мы не получаем, то нас научат не слишком сожалеть об этой потере. Ученость напоказ — все равно что краска на лице: она кричаще безвкусна, держится недолго и нисколько не лучше открытого обмана.

Проявление истинной учености подобно цвету лица, который оно при- обретает при хорошем здоровье, когда оно выглядит свежим и естествен- ным и служит лишь знаком чего-то еще лучшего.

Имеет значение главным образом не что мы читаем, а как и с какой целью. Учиться только ради самого учения — бесплодный труд; учиться только для того, чтобы быть ученым,— значит двигаться по замкнутому кругу. Цель учения — не знание, а добродетель, подобно тому как целью всяких теорий должна быть та или иная практика. Именно из-за того, что этим пренебрегают, мы столь часто видим, как люди огромной учености так же глубоко погрязают в страстях, предрассудках и ложных мнениях, присущих необразованным людям, как и все прочие; более того, мы часто наблюдаем, что они более раболепны, более спесивы, более самоуверен- ны, больше любят деньги, больше действуют под влиянием тщеславия, больше боятся смерти и больше прельщаются имеющими важный вид пустяками и мелочными достоинствами. Я часто наблюдал проявление именно этих двух последних черт и всегда удивлялся.

Следует заметить, что если какое-либо дело, не являющееся само по себе главным и развиваемое только как дополнение к чему-либо еще, отклоняется от своего истинного назначения, оно не только не содейст- вует главной цели, но и в огромной степени препятствует ее достижению. Гимнастические упражнения греков, несомненно, были предназначены для того, чтобы готовить их к войне; и, кажется, эти упражнения очень хо- рошо отвечали поставленной цели. Но когда об этой цели забыли, когда искусство гимнастики само по себе получило признание, когда стали до- биваться известности только в упражнениях, последние потеряли свою пользу; и знаменитые борцы всегда были самыми плохими солдатами. Те, кто делает акробатику своим занятием, никогда не отличаются сколько- нибудь примечательной ловкостью в других отношениях; н мои наблюде- ния на основании собственного небольшого опыта показывают, что пол- ные небылиц хвастливые воспоминания служат лишь распространению выдумок и хвастовства и вряд ли чему-либо еще. Примерно то же самое происходит и с образованием. Знание есть культура * ума; и тот, кто останавливается в своем развитии, будет столь же мудр, как тот, кто вспахал свое поле, не имея ни малейшего намерения сеять или жать.

Есть два сорта людей, которые относятся к образованию с не очень большим уважением. Первые — это те, кто, завершив длительный курс учения и овладев главными положениями большей части наук, обнару- живают, насколько слабы и ошибочны или же в лучшем случае неопре- деленны основы многих из них. Побуждаемые благородными намерения- ми, они ведут преследование с огромным удовольствием и не меньшим старанием и обнаруживают под конец, что процесс погони был лучше добычи. Вторые — это те, кто вообще ничего не знает о книгах и прези- рает все выгоды учения по сравнению со своим собственным природным умом. Эти два сорта людей придерживаются почти совершенно одинако- вых мнений, но по совершенно разным причинам, и вследствие этого их оценки совершенно различны. Ибо мнение одних основывается на глубине мысли и смирении; других - - на полном невежестве и самой нетерпимой снеси. Пренебречь своим преимуществом, которым в полной мере обла- даешь,— это необычайное проявление скромности; презирать то, что не знаешь,— глупость и наглость. Прежде чем осмелиться заявить, что вся- кое знание есть суета, каждый человек, подобно Соломону должен знать все, от кедра до иссопа 2 .

  • * Культура — в первоначальном смысле слова, означающем пахоту под по- следующий посев.

Те, кто вообще отрицает образование; те, кто бранит какой-либо один определенный род занятий, например юриспруденцию или меди- цину, в общем те, кто утверждает, что животные умнее людей, нисколько не заботятся о том, чтобы всерьез доказать свою точку зрения; они лишь хотят показать свои мнимые способности, и лучший способ не дать им этого сделать — не спорить с ними.

Так как образование в определенной степени соответствует приобре- таемому с годами опыту, оно, кажется, имеет следствием нечто похожее на свойственную старости склонность к брюзжанию. Насколько мне из- вестно, ничто не встречает такого плохого приема, как всякие жалобы на время; я думаю, для этого есть основания, ибо обычно эти жалобы начинаются с изложения собственных несчастий и кончаются ими. Но та- кие жалобы менее всего приличествуют людям ученым, которые благо- даря какому-то року всегда удивляют нас упреками веку, в котором они живут, и сетованиями на то, что они не получают достаточного поощре- ния. И так будет всегда, пока люди, получая образование, ставят перед собой какие-то иные цели кроме упорядочения ума и своего собственного внутреннего удовлетворения и покоя. Если справедливо рассматривать этот вопрос, какого вознаграждения должен я ожидать за то, что оказы- ваю самому себе величайшую услугу, какую только можно вообразить? Если я жалуюсь на отсутствие поощрения на этом пути, то это верный признак того, что я его не заслуживаю. Если мое учение носит такой характер, что не позволяет мне прославиться или вместо этого при- обрести нечто лучшее, то чем же я занимаюсь? И в каком свете выстав- ляю я себя?

Нам следовало бы скорее быть образованными в отношении наук вообще, чем в какой-либо отдельной науке (я не говорю здесь о какой - i либо определенной профессии). То есть нам следует, если это возможно,] скорее овладевать теми принципами, которым подчиняется большая их часть, чем обирать те частности, которые направляют и отличают каждую из них в отдельности. Таким путем мы можем гораздо более значительно, расширить свои взгляды; мы сохраняем ум открытым и предупреждаем ту ограниченность и узость, которой почти неизбежно сопровождается поставленное в какие-нибудь рамки общение с любым искусством или наукой, какими бы благородными сами по себе они ни были. Я помню! предисловие к какой-то книге по геральдике, где автор, похвалив долж -1 ным образом свои труды, делает суровый выговор тем, кто настолько слаб, что бесполезно тратит время на такие пустяковые занятия, как фи-| лософия и поэзия, и пренебрегает таким искусством, как геральдика, за- нятие которым доставляет огромное удовольствие и приносит выгоду в практическом плане.

Ограниченность учения и общения — самые распространенные источ- ники [самодовольной] гордости, мне известные; и я уверен, что любое знание, которое отмечено этой чертой, не покрывает причиняемое им зло. Если человек — скудоумное и ограниченное существо, то какое имеет зна- чение, будет ли он логиком или башмачником, геометром или портным? Если у него узкие взгляды механициста, то он так же далек от философа, как мастеровой, а может быть, и еще дальше, если последний случайно получил от природы способность более широко мыслить.

С любым ограниченным знанием неотделимо связан ряд ложных обольщений; чтобы избавиться от них, необходимо более широкое обра- зование. Когда человек хорошо знаком со всем разнообразием искусств и наук, с историей, мнениями, обычаями, нравами, достижениями всех вре- мен и народов, непременным следствием его [широкой] образованности будет то, что мелкие предрассудки мелких партий, которые вызывают такие раздоры и такую вражду среди людей, должны исчезнуть; образо- ванность должна также несколько ослабить то чрезмерное восхищение властью и богатством, которое опьяняет нас нам на погибель и уничто- жает мир и простоту нашей жизни. Если бы, зная о возвышениях и па- дениях царств, мы отмечали, что то же самое происходит и с наукой, видели, как она возникает благодаря случаю, развивается благодаря упорству и трудолюбию, укрепляется в ходе борьбы, совершенствуется благодаря искусности и свободе развития, затем сталкивается с трудно- стями, начинает ошибаться и удовлетворяться предположениями и, рас- творяясь, наконец, освобождает место новым системам, которые возни- кают тем же путем и которые постигает та же судьба, то, возможно, это могло бы научить нас смирению и несколько ослабило бы нашу веру в собственную непогрешимость. Все, что способствует нашему смирению, делает нас мудрее. Все, что делает нас мудрее, делает иас лучше, удов- летвореннее и счастливее.

Целью всего образования я считаю честный и свободный склад ума, и там, где я его не нахожу, я сомневаюсь в истинности знания. Ибо целью всякого знания должно быть какое-либо наше совершенствование; а вся- кий, кто угрюм, злобен, необщителен, злораден, кто слишком высокого мнения о своих собственных знаниях и презрительно относится к знаниям других, кто похваляется своими знаниями, уверен в непогрешности своих догматов и бранит тех, кто с ним расходится во взглядах; пусть он будет ученым —-ив действительности большая часть тех, кого называют учены- ми, отвечает приведенному выше описанию,— но, конечно, он не образо- ванный человек, не философ. Чем больше он хвастает своей ученостью, тем громче провозглашает свое невежество. Если глубокая и широкая образованность не делает человека скромным и смиренным, то, полагаю, никакое другое доступное человеку средство не в состоянии это сделать.

Не следует думать, что попытка получить широкое образование является слишком смелым предприятием; стремиться приобщиться ко многим наукам, содействующим друг другу,— значит быстрее двигаться вперед в каждой из них в отдельности; это предотвратит то пресыщение, которое возникает из ограниченного применения знаний и которое приво- дит только к праздности или к перемене занятий. А что именно следует предпочесть, каждый может судить сам.

Кроме того, конечно, между всеми науками существует связь, кото- рая заставляет их содействовать взаимному развитию друг друга, хотя я не склонен приписывать ей такую большую роль, как это делают некото- рые. Но одна из самых важных причин, в силу которой я выступаю за широкое разнообразие наших занятий и довольно быстрый переход от одного к другому, заключаается в том, что это помогает формированию того versatile ingenium 3 , который приносит такую огромную пользу в жизни. Не увлекаться до одержимости одним предметом, но быть в со- стоянии по своему усмотрению оставить его, перейти к другому, а затем к третьему, вернуться снова к первому и следовать обстоятельствам с та- кой гибкостью, которая может соответствовать бесконечной сложности, встречающейся во многих делах и занятиях. Ибо мы должны, если воз- можно, подчинять все наши таланты потребностям жизни и не делаться рабами ни одной из них. Тот, кто уделяет все свое время какой-либо од- ной науке, будет, скорее всего, полностью увлечен ею и уже не сможет свободно решать, когда, и где, и в какой мере он должен дать волю своим размышлениям; поэтому он не будет хорошо приспособлен к обыч- ной жизни.

Есть очень веские причины полагать, что занятие практическими делами, скорее, приносит пользу теоретическим познаниям, а не наоборот; может быть, потому, что ум может достичь большего при внезапных по- буждениях к действию, чем при размеренном движении. Опыт свиде- тельствует, что исключительная занятость только наукой может привести к бесполезным тонкостям -и причудливым понятиям. Человек создан для размышления и действия; и когда он следует природе, то достигает успе- ха и в том и в другом.

Меня не трогает то, что обычно говорят о поверхностных знаниях. Человек, который не стремится получить репутацию ученого, будет рав- нодушен к тому, считают ли его познания глубокими или нет, если они ему приносят реальную пользу. Можно знать все законы науки, быть хорошо знакомым с ее основами, легко рассуждать о них и знать все о том, что думали, писали, предпринимали ученые в отношении данного предмета, и тем не менее обладать лишь поверхностными знаниями в данной науке. Другой знает лишь некоторые из ее принципов, однако может развить их, может умножить их источники, может открыть что-то новое, может ликвидировать какой-то недостаток; и его познания в дан- ной иауке более глубоки, чем у первого, если этот первый не сможет продвинуться вперед в своих познаниях на новые рубежи — чего не мо- гут сделать тысячи людей, сведущих в искусствах, а в силу этого их зна- ния являются более поверхностными, потому что приносят меньше поль- зы. И такова слабость человеческого ума, что, как было обнаружено, поверхностное знакомство и легкость обращения с тем, что уже известно, в любой науке скорее приносит вред, чем пользу, так как не служит рас- ширению знания.

Люди небольшого ума обычно ни во что не ставят ту пользу, кото- рая не дана нам конкретно и прямо; они должны отчетливо видеть поль- зу, чтобы признать ее. Однако, в действительности существует много такого, что помогает нам окольным путем прийти к своей цели и вернее ее достичь. Я говорю это для тех, кто недооценивает такие разделы обра- зования, которые служат украшению речи,— красноречие, поэзию и тому подобное —¦ и считают их просто безделками. Я рассматриваю их в совер- шенно ином свете, поскольку всегда считаю, что главная цель образова - i ния — привить уму и нравам склонность к изящному и изгнать из них все грязное, низкое и недостойное. Я полагаю, что изящные искусства более] всех других подходят для достижения этой цели, и по той самой причине, за что некоторые их осуждают: потому что они связаны с аффектами, г, которых, больше чем в каких-либо заблуждениях разума, заключены источники всех наших ошибок.

С другой стороны, те, кто благосклонно относится к этим занятиям, как мне кажется, не понимают отчетливо, в чем состоит их польза. Они! говорят, что заповеди нравственности, украшенные достоинствами крас- норечия, привлекают внимание и, будучи соединены с чем-то приятным, производят более глубокое впечатление. Это правильно; но в действи- тельности великая сила красноречия и поэзии и огромная польза, проис- текающая из них, заключаются не в Изложении заповедей, а в создании привычек. Ибо дидактика составляет лишь незначительную часть всех стихотворений; а во многих ее вообще нет; и тем не менее все они при- носят пользу. Ибо когда ум наслаждается высокой фантазией, изящными и возвышенными чувствами, прекрасным языком и гармоническими зву- чаниями, он незаметно для себя приобретает расположенность к изяще- ству ( elegance ) и склонность к гуманности. Ибо не какие-то правила или заповеди нравственности и поведения, а именно приобретаемая умом склонность дает направление нашей жизни. Она наилучшим образом соответствует тому, что называется естественным характером '( natural Temper ); а это самый лучший поводырь и хранитель в любой добродете- ли, которого мы можем иметь. Ибо хотя назидания, страх, выгода/ или другие мотивы могут принудить нас к добродетели, такая добродетель вырастает на плохой почве, она груба и неприятна.

Большая часть книг убеждает, утверждает, доказывает; они при- ходят к нам, содержа в себе установившиеся понятия, и заставляют нас слишком рано устанавливать свои. Мы слишком склонны во всем прини- мать чью-либо сторону тогда, когда наш разум еще очень незрел, и за- ставляем мышление зрелых лет подчиняться опрометчивости молодости. Мне так и хочется думать, что нам следовало бы учиться не столько тому, как избавляться от сомнений, которых у нас и так слишком мало, сколько тому, как сомневаться.

Мы ежедневно слышим слова «невозможно», «нелепо», неразумно», «противоречиво», которые произносятся во многих случаях, и притом с одинаковой настойчивостью и невежеством, сторонниками двух прямо противоположных точек зрения в ответ на вопросы чрезвычайно темные и загадочные, которые, кажется, специально рассчитаны на то, чтобы по- ставить в тупик и привести в замешательство человеческий разум. Если бы кто-либо серьезно вознамерился рассмотреть собственные мнения о разных вещах в разные периоды своей жизни, он увидел бы: то, что он в один момент считал невозможным, оказалось легко достижимым; то, что он называл нелепым, теперь считается им в высшей степени разум- ным; опыт переворачивает понятия, заставляет человека принимать то, что он отвергал, и отвергать то, что он больше всего любил. Следует думать, что эти соображения могли бы склонить разум к смирению и сделать его более осторожным и скромным. Такой анализ делается ино- гда, но с совершенно иными последствиями. Мы смотрим на ограничен- ность наших прежних понятий и ликуем от того, насколько мы теперь выросли. Мы торжествуем, проводя такое сравнение, и никогда не по- мним того, что мы должны будем снова вернуться на тот же самый круг, обдавая презрением наш нынешний триумф при сравнении с нашими более поздними — одному богу известно, будут ли они более мудры- ми,— схемами явлений. Мы должны следовать прямо противоположному курсу: некогда я был в чем-то уверен; теперь я обнаруживаю, что оши- бался; я снова собираюсь быть твердо уверенным, могу я сказать, что через несколько лет мне не покажется, что моя уверенность была оши- бочна?

Если наш ум будет в течение долгого времени упражняться в сомне- ниях и помнить о неопределенности, это может оказать на него такое же воздействие, какое оказывает брожение на спиртные напитки. Оно их какое-то время будоражит, но затем делает их как более крепкими, так и чистыми.

Мы слишком много читаем; и поскольку эти наши занятия далеки от жизненных дел, их впоследствии нельзя достаточно легко совместить. Остается пожелать, чтобы события текущей жизни составляли более зна- чительную часть времяпрепровождения даже самых значительных людей. Вполне разумно, что наше поведение в общем должно в значительной мере следовать принятым нормам; но это, к несчастью, требует от нас участия в развлечениях, подчас пустяковых или даже хуже того; но я охотно отдам кое-что как разуму, так и обычаю; я буду его [обычая] покорным слугой, но не рабом. То, что мы узнаем из бесед, в некотором отношении лучше того, что мы извлекаем из книг; и оно, конечно, больше влияет на наше поведение. Разговор ближе к действию и лучше сочетает- ся с ним, чем простое чтение, и, конечно, любого рода философия есте- ственно приятна уму; ее не исключают из бесед за то, что она угрюма и педантична; но она может стать угрюмой и педантичной, когда исклю- чается из бесед.

Чем больше кто-либо возвышается умом над необразованными людь- ми, тем ближе он подходит к ним по простоте наружности, речи и даже не столь малого числа своих понятий. Он очень хорошо знает свой разум и поэтому трезво оценивает его. В некоторых случаях он даже больше доверяет своим аффектам; он держит их в узде, но не в оковах. Тот, кто правильно судит о своей натуре, будет осторожен в отношении любых суждений, которые могут увести его с привычных дорог жизни; к обы- чаю следует относиться с большим уважением, особенно если он обще- принят; даже над обыденными представлениями не всегда следует сме- яться. Возникновение обычаев вызывается действием какого-то общего i принципа, который является более надежным руководством, чем наша теория. Правда^ часто им следуют, исходя из странных побуждений, но I это не делает их менее разумными и полезными. Человек в наибольшей степени подвергается опасности впасть в заблуждение тогда, когда он далеко продвинулся вперед по пути совершенствования; и я отношусь! с наибольшей осторожностью и сомнением к своим суждениям именно I тогда, когда они кажутся наиболее законченными, точными и убедитель- ными. Изысканные тонкости и изощренность суждения подобны эссеп- I циям, которые вызывают беспорядок [мыслей] в мозгу и гораздо менее I полезны, чем обычные напитки, имеющие более грубую природу. Я бы не хотел, чтобы наше мышление было слишком рафинированным, еще I менее того я хотел бы, чтобы его пагубное действие распространялось на I церемонии и обряды, которые используются в некоторых видах матери- I альной деятельности ( material Business ) и при более радикальных изме- J нениях жизни. Я обнаруживаю такие церемонии и обряды у всех народов во все времена; поэтому я считаю, что они соответствуют нашей при- роде, и мне не нравится, когда их называют нелепостями. Наши предки, I правда, были грубее нас и хотя были необразованны, но по крайней мере! не были развращены, и они соблюдали обычаи; мы должны следовать их.1 примеру. Но обычаи не должны оказывать на нас больше влияния, чем I вытекает из их истинной ценности. Когда Диоген 4 умирал, его друзья» захотели узнать, как они, по его мнению, должны распорядиться его те- I лом. «Бросьте его в поле»,— сказал он. Они возразили, что тогда его щ могут пожрать дикие звери. «Тогда положите рядом мой посох, чтобы И я мог отгонять их». Один ответил: «Ты тогда ничего ие будешь чувствовать и ие сможешь этого сделать».— «Я не буду чувствовать и их уку- сов»,— сказал он.

Мне нравится живость поворота темы в этом анекдоте. Мораль его бьет на эффект, но лишена сути; ибо в чем нас убеждает Диоген этим необычным примером? В том, что, поскольку наши тела после смерти не чувствительны ни к боли, ни к удовольствию, нам не следует ломать го- лову над тем, как распорядиться ими. Но давайте допустим это поло- жение как общий принцип, а затем сделаем его повседневной практикой, и вредное следствие его станет очевидным. Мудрость природы или, ско- рее, провидения заслуживает восхищения в этом, как и в тысяче других подобных примеров, ибо она достигает своей цели такими средствами, которые, кажется, направлены совсем на другое. Человек беспокоится и заботится о судьбе своего тела, которое, как ему известно, не может ни- чего чувствовать. Он даже не принимает при этом во внимание то, какое неудобство оно причинит людям, если его оставить лежать без погребе- ния. Просто он считает такой поворот событий лично для себя ужасным; и он благочестиво делает для других то, что хотел бы видеть сделанным для себя самого.

Не так легко понять, какую пользу (ибо анекдот заставил меня об этом подумать) приносят человечеству церемонии похорон. Какими бы ненужными они ни казались, они возбуждают гуманность, смягчают от- части суровость смерти и внушают смирение, трезвые, приличествующие событию мысли. Они набрасывают вуаль приличия на слабое и уязвимое состояние нашей природы. Что мы скажем той философии, которая захо- тела бы сорвать этот покров и обнажить все? Того же рода мудрость у тех, кто грубо говорит о любви, чувстве симпатии и множестве прият- ных мелочей, украшающих отношения между мужчинами и женщинами, как просто о способе произвести потомство. Они ценят себя за то, что сделали величайшее открытие, и подвергают осмеянию все претензии на деликатность. Я читал некоторых авторов, рассуждающих о зачатии так же, как об очищении организма от экскрементов, и горько оплакивающих то, что они подвержены такой слабости. Они полагают, что проявляют чрезвычайное остроумие, говоря, что это действие постыдно и мы дол- жны скрывать его во мраке ночи. Да, мы его скрываем, но не потому, что оно постыдно, а потому, что таинственно. Мы должны с радостью подчиняться любому проявлению нашей природы. Почему я должен же- лать более того, чем быть человеком? Я слишком уважаю свою природу, чтобы стремиться избавиться даже от ее слабостей. Я не хотел бы даже желать (как делают некоторые, и я это слышал), чтобы я существовал без еды и сна. Я, скорее, благодарен провидению, что оно так удачно соединило поддержание существования моего тела с его удовлетворе- нием. Когда мы перейдем в мир иной, там нам, без сомнения, с равной мудростью будут предоставлены средства приспособиться к нему. В на- стоящем же мы должны наилучшим образом использовать свою природу и совершенствовать наши потребности, наши нужды и недостатки, пре- вращать их в достоинства и, если возможно, в добродетели.

Простые люди становятся в тупик лишь от чрезвычайных явлений и ничему другому не удивляются. Люди образованные не удивляются не- обычным вещам; именно самые обычные вещи ставят их в тупик и озада- чивают. Они могут объяснить землетрясения и солнечные затмения, но сомневаются в своем зрении, слухе, осязании и т. п. Рассуждая о трудных для понимания вопросах и достигая согласия в положениях, их касающихся, мы в недостаточной мере проводим различие между противопо- ложностью ( contrariety ) и противоречием ( contradiction ). Ни одни чело- век в здравом уме не может согласиться с противоречием; но существо- вание видимых и даже реальных противоположностей в явлениях может быть не только предположено, не только отмечено, но и доказано вне всякого сомнения. Если мы в своих исследованиях не ограничиваемся поверхностью явлений, а идем дальше, то в большинстве случаев сталки- ваемся с величайшими трудностями, а когда мы пытаемся проникнуть поглубже в сам способ существования вещей, то обнаруживаем свойства, прямо противоположные друг другу.

Nec tamen istas quaestiones Physicorum contemnandas puto. Est enim Animarum Ingeniorumque naturale quoddam quasi pabulum, consideratio contemplatioque Naturae 5 .

Возможно, глубина большей части явлений непостижима; и, когда мы доходим до определенной точки, наше самое правильное мышление запутывается не только во мраке, но и в противоречиях. Положим, мы разделим какое-либо тело на множество частей; однако каждая часть и каждая частица этих частей будет иметь длину, ширину, толщину и так далее ad infinitum 6 . Но эти качества являются чувственными свойствами, и. когда они не воздействуют на чувство, мы не можем быть уверены в том, что эти качества существуют, поскольку они не действуют, а мы знаем об их существовании только благодаря их действию. Если скажут, - что они становятся слишком малыми, чтобы их различали органы чувств, то, по моему мнению, эти слова не совсем правильно понимаются; ибо ' малый и большие они только в отношении впечатления, производимого ими на органы чувств; а если такое впечатление не производится, то я не понимаю, как можно что-либо назвать большим или малым. Так что если они существуют, у них должны быть другие свойства, поскольку те, ко- торыми они обладают, не являются чувственными качествами. Далее, поскольку все тела первоначально состоят из мельчайших частиц, они могут, когда существуют по отдельности, обладать качествами, отлич- ными от тех, которые у них имеются, когда они входят в состав сложной композиции: они могут быть по-другому окрашены, иметь другую форму и т. п.

Тем, кто знает металлургию, хорошо известен тот факт, что смесь меди и каламина 7 в сплаве, называемом латунью, весит больше, чем его составные части до плавки; то есть фунт меди и фунт каламина составят более двух фунтов латуни. Факт удивительный, который, кажется, под- рывает веру в тот установленный физикой закон, что вес тел соответству- ет количеству вещества. Или, скорее, наоборот, более вероятно, что про- исходит значительное его уменьшение; ибо при плавке металлов, как и всех тел, подвергающихся воздействию огня, немалая часть их улетучи- вается вместе с дымом, во многих случаях оказывая вредное воздействие р на рабочих. Здесь при сплавлении этих минеральных веществ происходит возрастание веса без какого-либо увеличения количества вещества. Раз- ве не может быть так, что иное расположение частиц и иное воздействие их друг на друга и, возможно, благодаря этому на другие тела могут увеличить их тяжесть, поскольку благодаря такому изменению положе- ния частиц или их движения они приобретают другие качества, которыми , они раньше не обладали, или же их качества усиливаются или изменя- I ются в зависимости от характера причины? Ибо, возможно, сила тяжести может быть увеличена или уменьшена не только путем увеличения или уменьшения вещества, но и другими способами. Вес тела, состоящего из определенных частиц, помещенного на расстоянии одной мили от поверхности землн, будет отличаться от веса тела, состоящею из таких же ча- стиц, помещенного на расстоянии одной мили в глубь земли. Подлинная причина этого неизвестна и, возможно, вообще не может быть обнару- жена. Следствие ее называется силой тяжести; и я хотел бы знать, по- чему бы некая столь же неизвестная, непознаваемая причина не могла на поверхности земли вызвать такое же различие в весе равных коли- честв вещества, какое вызывает другая причина на различных расстояни- ях. Ибо я полагаю, никто не осмелится утверждать, что определенная близость к какой-либо воображаемой или математической точке или от- даленность от нее может сама по себе оказать какое-то влияние на свой- ства тел; но некая неизвестная причина определяет эти законы и дейст- вует. И я не вижу оснований, почему бы другая причина или та же самая причина, но по-иному себя проявляющая, не могла вызвать при помощи каких-либо иных средств те же изменения в весе тела, которые, как мы ясно видим, она производит в зависимости от близости к определенной точке или отдаленности от нее.

Объясню свою точку зрения более подробно. Я не вижу причин, по- чему бы медь и каламин при плавке не могли передать своей смеси, ла- туни, то же самое свойство (в отношении силы тяжести), которым они обладали по отдельности, если бы их подняли на высоту 50 ярдов над землей и если бы сравнить этот сплав с таким же количеством того же самого вещества, помещенного на один ярд в глубь земли. И, конечно, вызывать такие необычные следствия, как изменение силы тяжести в одних и тех же частицах, стало уже привычным делом.

Обычный способ зажечь какое-либо тело — приложить к нему огонь. Если бы не был известен никакой иной способ зажигания, мы никогда не могли бы представить себе, какими иными средствами можно передать огонь. Но нам известно, что трение тоже может это делать; и здесь я должен признаться, что не вижу никакого подобия в причине и следствии и никогда не мог бы утверждать a priori , что трение может производить огонь. Но это активное действие; и мы не удивляемся ему, во-первых, по- тому, что это дело обычное; и, далее, потому, что энергичные усилия, прилагаемые для достижения какой-либо цели, удивляют [ sic !] 8 нас меньше, чем более бесшумная и менее заметная попытка. Но, положим, я солью две холодные жидкости, которые тут же задымятся, закипят и вспыхнут пламенем. Конечно, я вообще не ожидал такого последствия; и это изменение, возникшее в результате простого смешения или непос- редственного соприкосновения, более необычно, чем любое изменение в весе — поскольку появление нового качества производит более яркое впечатление, чем какое-либо увеличение или уменьшение старого.

Sapere aude 9 — чтобы пользоваться собственным разумом, требуется известная смелость.

В делах мы должны сохранять серьезность, а не горячиться.

Мне представляется, что самые невыносимые условия жизни созда- ются тогда, когда люди попадают в такое положение, где сталкиваются верхи и низы; их [людей] снедает честолюбие и ненасытные желания, присущие верхам, тогда как у них едва достает средств пользоваться благами, доступными низам.

По моему мнению, следует с большой осторожностью относиться к сведениям о делах и людях, которые мы получаем из книг, потому что, даже если они правильны, все же после их написания прошло определен- ное время и, хотя суть дела там описана правильно, все же изменения в обычаях, в характерах и правах века — ибо каждый век имеет свои — вносят значительные перемены в способ ведения дел.

Не нужно неизменно и упрямо следовать только своему собственно- му мнению, но еще хуже в делах не опираться на собственное мнение. В первом случае иногда можно неправильно поступить, во втором — не будет постоянства в делах. А постоянство — душа всякого действия. Но есть люди настолько слабые, что они позволяют себе из-за тех, кто, как им кажется, нх убедил, отказаться от принятого ими самими решения. И они всегда терпят неудачу, потому что, воображая, будто всегда гото- вы исправлять свои ошибки, никак не могут увидеть своей главной ошибки — она заключается в том, что их легко убедить, будто их собст- венные мнения всегда ошибочны.

Когда пишешь, следует строго подражать мудрости природы, кото- рая сотворила все, что необходимо для сохранения нашего рода, в выс- шей степени приятным для наших чувств. Скучные заповеди и рассуж- дения приносят мало пользы. Наши ошибки возникают в результате работы воображения и воли; и именно там, где находятся их истоки, сле- дует на них воздействовать. Люди в равной мере склонны как к пороку, так и к добродетели. Теперь, положим, написан труд, излагающий при- роду и характер проявления какого-либо порока, положим, в нем пока- заны его рамки, охарактеризованы разные его виды, даны указания отно- сительно его распространенности и дальнейшего движения; положим, все сделано таким образом, что при этом тщательно избегали затрагивать наши аффекты,— и тогда будет видно, как мало пользы читателю от по- добных наставлений. Я уверен, что очень мало. Тогда попробуйте сделать то же, что делает сладострастная песня. Она адресуется к воображению, и через мгновение возникает желание. И несомненно, все это в еще боль- шей степени справедливо в отношении добродетели. Поэтому те, кто рас- пространяет новые религии, должны обращаться не к разуму, а к вообра- жению. Так, рай Магомета знаменит тем, что там предаются всем чувст- венным наслаждениям, принятым на Востоке; тогда как в нашем более холодном климате методист 10 , рисуя муки ада со всеми их [ sic !] ужа- сами, подобно гремучей змее, гипнотизирующей ей белку, запугивает не- счастных и загоняет в свою ловушку. Но ни Магомет, ни методист не имеют никакого дела с разумом. Возьмем для примера методистов. Все их выражения, отдающие ложной мудростью, слишком непонятные и необъяснимые, избраны ими из боязни, как бы в них не вник разум. От- сюда —¦ «новый свет», «внутреннее чувство», «.снова родиться». Когда спрашиваешь об основе их религии, то весь их ответ сводится к подобным затертым выражениям. Простой человек, ничего в этом не понимающий, требует объяснения. Они в замешательстве. В силу гордыни, естествен- ной для человеческого духа, они предпочитают думать, что не они неле- пы, а что вы нечестивы. И таким образом, окружив себя понятиями, ko - J торых они сами не понимают, но которыми увлечено их воображение, онИ| продолжают свои безумства.

Действие пьесы должно быть подобно пытке на дыбе, чтобы заста- вить актеров до дна раскрыть свою душу, показать все самое сокровен! кое у их героев. В противном случае она принесет мало пользы.

Плохо, когда реплики актеров таковы, что их нельзя счесть естест- венными. Они должны быть естественными для того времени, для тех обстоятельств, для персонажа, который их произносит, и персонажа, к которому они обращены. Но прежде всего они должны быть естествен- ными для конечной цели, то есть такими, которые необходимы для раз- вития главного действия; и естественными в рамках такого действия.

Поскольку существуют разные способы проявления знаний, почему бы не быть и разным способам их приобретения? Врачи-шарлатаны про- писывают одно какое-нибудь лекарство любому организму. Мы видим всю нелепость положения, однако ожидаем, что школьный метод годен и для гениев. Если учителя слишком превосходят их, то товарищи по играм слишком уж на одном уровне с ними. От первых они мало что узнают, у вторых они не могут ничему научиться. От них ожидают, что они будут проводить больше времени за книгами, чем им самим хоте- лось бы, а передавать знания в беседах с ними стремятся меньше, чем очи могли бы усвоить.

Подобно тому как составители карт отмечают пески и скалы, а так- же безопасные гавани, почему бы и философам не рассказывать нам как о неудачах, так и об успехах своих экспериментов?

Людям больше свойственно вести бурные споры относительно превос- ходства своих занятий, профессий, стран, чем прилагать усилия совер- шить что-либо, что послужило бы к их чести или выгоде.

Что таков истинный джентльмен

Некоторые просвещенные люди не согласны с общепринятыми поня- тиями об истинном джентльмене; они считают, что тот, кого так назы- вают, заслуживает самого высокого уважения, и поэтому недовольны тем, что это название часто применяется в отношении такого сорта людей, ко- торых они никоим образом не могли одобрить. Поэтому они полностью исключили из этой категории всех тех, кто ведет распутную жизнь, хоть манеры их в высшей степени приятны; и они пришли к выводу, что толь- ко человек, отличающийся совершенной добродетелью, является истин- ным джентльменом.

В том, чтобы давать названия человеческим типам, мы должны до- вериться людям; изменять и переставлять отличительные черты, установ- ленные обычаем, значило бы не совершенствовать знания, а злоупотреб- лять словами. Тогда давайте посмотрим, что же собой представляют те, кого обычно называют истинными джентльменами, и попытаемся опреде- лить для себя понятие об этой личности.

Но личность — слишком сложная вещь, чтобы вместить ее в рамки определения. Мы можем получить о ней гораздо более полное представ- ление, рассматривая ее с самых разных точек зрения, насколько позволит сам предмет.

Репутацию истинного джентльмена нельзя приобрести за счет выда- ющихся успехов в коммерческой или какой-либо иной деятельности; она связана только с манерой вести беседу и обычаями светского общества; ее основа — изящность, суть которой — непринужденность; и отсюда сле- дует, что реже всего встречаются те, кто отвечает этой характеристике, ибо непринужденное поведение, непринужденный разговор н непринуж- денный стиль письма — самое трудное в этом мире. Истинный джентль- мен не тот, кто производит на тебя наибольшее впечатление, когда ты впервые попадаешь в какое-либо общество; возможно, с ним следует по- говорить несколько раз, прежде чем откроешь, в чем состоит его превос- ходство ,и что является источником последнего.

Он [истинный джентльмен] не является ученым; кажется, что все достоинства, которыми он обладает, проистекают непосредственно из его натуры; в нем нет ничего заимствованного со стороны; судить правильно для него так же естественно, как дышать. Однако он не невежда; ско- рее, кажется, что он знает книги, но пренебрегает ими.

Его речь не пестрит остротами; они вызывают восхищение общества, но часто в ущерб уважению. Они быстро утомляют; и между вершинами остроумия и простотой обычной речи лежит такое огромное расстояние, что оно прерывает ровный ход беседы, который один только в состоянии увлечь все общество и делает разговор приятным во всех его частях.

Его речь не носит также юмористического оттенка; она никогда не возбуждает смеха, однако не чуждается совершенно этой черты. Весь его разговор окрашен своего рода скрытой иронией. Он не придерживается крайностей во мнениях; он почти никогда не спорит; он скептически от- носится к собственным представлениям и не любит вдаваться в глубины предмета; во всех темах есть какой-то определенный пункт, который, ка- жется, определяет его суждения о них и дальше которого он не инте- ресуется никакими подробностями. Он редко противоречит вашим мне- ниям, а вы мало чего добьетесь, противореча ему.

Тот, кто хочет быть совершенно приятным для общества, не должен проявлять такие таланты, которые могут возбудить у кого-либо из окру- жающих зависть и, следовательно, беспокойство. Именно в силу этой причины истинный джентльмен не блистает в обществе. Вы не сможете отдать предпочтение одной стороне его ума перед другой; и он не тот человек, чьи bons mots 1 передаются из уст в уста в каждой гостиной., Его выражения хорошо подобраны и непринужденны, но не ярки. В них нет блеска; но есть общее впечатление, производимое бесконечным разно- образием тонких штрихов, которые неуловимы и неподражаемы. Можно заметить, что в низших слоях общества у яростного спорщика, у того, кто произносит мудрые сентенции или выставляет напоказ своя знания, все- гда в изобилии имеются поклонники. Но в более высоких сферах такие люди не пользуются большим спросом. Знатные люди могут перенести / превосходство, особенно признанное превосходство, в гораздо меньшей] степени, чем другие; существует закон вежливости, который диктует ви-1 димый уровень их понимания. Вот почему, я полагаю, вежливость ино- J гда переходит в скуку.

Люди простые склонны судить о вежливости по количеству соблю- даемых церемоний; но люди умные и хорошо воспитанные в значительной! мере отбросили это представление. В обращении истинного джентльмена! вы не различите ничего, кроме того, что оно свободно и непринужденно;! в его поведении заметна своего рода откровенность и прямота, которая] и вас приглашает проявить такую же откровенность и свободу; его лю-1 безности и комплименты немногочисленны, ибо в изъявлениях чувств все-] гда есть нечто смущающее человека; и комплимент не всегда производит! очень приятное впечатление, если на него нельзя ответить с чувством.

Нет ничего более естественного и непринужденного, чем язык, пове- дение и сама внешность истинного джентльмена; по этой причине звание! [истинного джентльмена] редко могут заслужить люди деловые или запятые в какой-либо профессии, или те, кто уделяет чему-либо присталь- ное внимание. Эта способность развивается почти стихийно благодаря огромному богатству, улыбкам фортуны и знакомству с королевскими дворами.

Праздность —¦ господствующая черта такого человека. Усердие, осто- рожность, благоразумие и забота о будущем — добродетели деловых лю- дей, они придают их лицам выражение скрытности и замкнутости, не со- вместимое с вечной веселостью и непринужденностью, которые сияют столь постоянным светом у истинного джентльмена.

Еще одна особенность истинного джентльмена — вольность в жизни и суждениях; но он не распутник; вольность допускается только в той мере, какая необходима для того, чтобы сделать его полностью светским человеком. Ухаживая за женщинами, он не связывает себя ничем. В этом отношении его характеризует самая полная свобода в поступках и самое неукоснительное соблюдение приличий в разговорах. Пьянство — порок, который приводит его в ужас; но он не стыдится изысканности стола. Его можно обвинить в том, что он слишком предается игре; но одну из самых замечательных его черт составляет величайшее хладнокровие, ко- торое он сохраняет при проигрыше.

В его разговоре нет и намека на тщеславие; и нужно обладать очень острым зрением, чтобы разглядеть скрытую под любезной и приятной наружностью немалую гордость.

Истинный джентльмен никогда не бывает близким другом; хорошо известно, что сильная привязанность к определенным вещам делает чело- века менее непринужденным и приятным в обществе; а именно в нем [обществе], а не как друг, отец, родственник или вообще близкий чело- век блистает истинный джентльмен. Французы славятся изысканностью манер, ибо во Франции любят собираться в обществе и пренебрегают теми удовольствиями, которые приносят уединение и свобода от общест- ва. Истинный джентльмен почти не проявляет нежности или того, что называют добродушием; частое сочувствие другим, общение с несчаст- ными и проявление интереса к заботам других могут придать чело- веку мрачность и сделать его характер раздражительным и неуравнове- шенным.

Тот, у кого нет мужества, практически не может быть истинным джентльменом. Но так как эта черта характера не является показной или притворной, в равной мере важно ее скрывать. Она должна проявляться только в самообладании, возникающем благодаря уверенности человека в себе, в том, что он способен предотвратить вмешательство в свои дела, которое могут предпринять другие в силу своей дерзости или же- стокости. В области вкуса он не имеет ограничений, но неестественные проявления последнего, такие, как, например, жаргонные словечки, упо- требляемые антикваром, или фантазии страстного поклонника искусства, совершенно чужды ему. Такой -человек идет по жизни легко, она течет гладко. Его все хвалят, уважают, почитают, обхаживают — все, что угодно,— но по-настоящему не любят.

Я не совсем уверен в правильности этого последнего замечания; ибо он .получает все знаки любви, за исключением неприятных, которые воз- никают при тесном общении, когда люди оставляют притворство и от- брасывают всякую сдержанность, давая волю своему темпераменту во всех его склонностях.

Возможно, такого человека, обладающего всеми упомянутыми черта- ми, встретить нельзя. Иногда я наблюдал нечто очень на него похожее. Чтобы быть законченным и совершенным, я думаю, он должен быть пчти таким, каким он здесь изображен. Я не имею в виду совершенного человека, ибо у нашего героя много недостатков, но нет ни одного, кото- рый бы в значительной мере не содействовал тому, что мы находим в нем самого прекрасного и приятного.

Что такое мудрый человек

Человек, которого я намерен охарактеризовать, не тот мудрец, о ко- тором говорят стоики 1 , в еще меньшей степени он один из тех, которых Св. писание называет мудрецами во спасение; но просто мудрый человек мира сего; тот, кто выбирает какую-то подходящую цель в жизни и использует средства для ее достижения благоразумно и действенно. Ка- жется, если дано такое определение, то любая дальнейшая характери- стика может показаться бесполезной и пустой; все равно что абстрактно описывать благоразумного и трудолюбивого человека. Но мне представ- ляется все как раз наоборот. Те вещи, которые, по-видимому, целиком и полностью зависят от разума и благоразумия, всегда имеют какую-то вспомогательную опору в наших аффектах; даже разум и благоразумие если и не по сути своей, то, безусловно, в отношении их окраски и на- клонностей зависят от нашей природной конституции и темперамента. Определенное приспособление аффектов и определенный образ мышления так же необходимы для формирования мудрого человека, как и опреде- ленная степень разума и здравого смысла.

Можно совершенно справедливо сказать, что у мудрого человека есть, собственно, только два'аффекта — скупость, или алчность ( avarice ), и честолюбие ( ambition ), все остальные поглощены этими двумя. А если они и проявляются, то лишь как дополнение, служащее целям двух главных.

Когда он держит в перспективе какую-либо цель, то никогда не те- ряет ее из виду; он никогда не позволит себе пожертвовать ею ради пре- ходящих и мелких радостей. Люди, слабые духом, не могут непрерывно, не отрываясь, смотреть на один предмет. Они скоро устают от такого занятия. И хотя они не желают совсем отказаться от своего главного замысла, все же не могут время от времени не браться за какие-то дру- гие дела, каждое из которых, однако, все дальше и дальше уводит их от цели.

Они бесполезно тратят свою жизнь, не получая никакого удовольст- вия и не приобретая никакой выгоды, и сходят в могилу утомленными, беспокойными, взвинченными, неудовлетворенными неудачниками. Но вся жизнь мудрого человека представляет собой один единый план, все подчинено главному замыслу. Он знает, что не может наслаждаться всем, И поэтому стремится к какому-нибудь одному надежному и постоянному занятию. Он ничего не оставляет на случай; и можно скорее лишить его* жизни, чем заставить жить без плана. Он оценивает каждый день только й той мере, в какой он делает что-либо для следующего дня, а каждый прожитый год — только в той мере, в какой он обещает большую выгоду нли величие на будущее. Однако это не означает, что он не наслаждается своим величием или богатством; но это наслаждение только побуждает его добиваться нового величия и богатства; и главное удовлетворение, какое он получает от них, состоит в том, что они являются надежным залогом приобретения новых богатств и величия.

Он в высшей степени храбр; и, зная, что жизнь без цели ничего не стоит, всегда рискует жизнью для достижения своих целей, а иногда и самими целями, чтобы достичь еще более высоких целей. Но это никогда не делается без раздумий, ибо его храбрость скорее рассудительна, чем безрассудна. Он не двинет другой ногой до тех пор, пока не поставит твердо первую. Тем не менее это всегда решительный человек; если он так решил, то никакие пустые страхи не удержат его от движения впе- ред. Шаг его не быстр, но тверд и ровен. Если он не продвигается впе- ред так быстро, как те, кто движется прыжками, то он и никогда не от- ступает и всегда что-нибудь приобретает. Его называют удачливым, и это вполне справедливо; шансы возникают почти в равной мере одинако- во для всех людей, но только те, кто постоянно следует своему замыслу, видят те случаи, которые могут помочь им. И дело не обстоит таким об- разом, будто на его долю выпадает больше таких случаев, чем на долю других; но он распознает их, когда они действительно приходят, и знает также, как их использовать. У него сильный, хотя и не всеохватывающий ум; ограниченность делает его ум еще сильнее. Его воображение — ни пылкое, ни живое; так что все его поступки вызывают скорее одобрение, чем восхищение. Тщеславие —¦ мелкий аффект, удовлетворяющийся мело- чами и всегда пагубный для того, кто его имеет. Оно никогда не доби- вается многого, потому что ничего не приберегает на будущее и всегда требует немедленной платы; его аппетит можно быстро [ sic !] удовлетво- рить, но его надо часто кормить. Мудрый замысел может расстроиться, потому что его тщеславный автор захочет как показать свою мудрость, так и добиться осуществления своего замысла; но истинно мудрый че- ловек стоит намного выше этого крайне скудного удовлетворения, кото- рое ставит его в зависимость от каждого глупца; однако он знает себе цену до последнего пенса; он даже горд до последней степени — аффект, который еще никогда не навлекал презрение ни на одного человека, за исключением тех, кто чрезвычайно слаб, а такие люди редко гордятся собой. Но в той же мере, в какой он тщательно избегает презрения, он не проявляет никакого стремления к тому, чтобы им восхищались; он доби- вается прочного уважения, сопровождаемого надежной выгодой; он ни- кем не восхищается, уважает очень немногих и всегда боится тех, кого уважает. С наибольшим презрением он относится к добродушным лю- дям, не обладающим сколько-нибудь значительными способностями, и К очень способным людям, которые неблагоразумны и не добились успе- ха в мире. Он знает, что одна терпеливо снесенная обида наверняка по- влечет за собой другую; гордость заставляет его глубоко переживать все обиды, а постоянство позволяет ему придерживаться тех решений, кото- рые он принял. Так что его месть скрытна, нетороплива, неотвратима, безжалостна и губительна. С другой стороны, его дружба крепка; ока- жите ему услугу, и он никогда се не забудет. Он знает цену доброй услу- ги, и это уже много. Он знает также пользу дружбы в осуществлении любого замысла. Выбирая друзей, он мало обращает внимания на душу или нравственный облик; а когда он избрал друга, никакой порок пос- леднего не может отдалить [ sic !] его от него. Он знает, что людям свойст- венны пороки. Он возражает не против порока, а против глупости; а по- скольку он вообще не испытывает сильного уважения к своим друзьям, то может простить им даже немного глупости. Но если он откажется от дружбы, то не просто будет игнорировать прежнего друга, а погубит его.

Он не велеречив, но его всегда очень внимательно слушают, по- скольку никто никогда не слышал, чтобы он говорил что-либо легкомы- сленно и необдуманно. Кажется, он говорит больше, чем выражают его слова; он медлителен в выборе выражений, черпает все свои идеи скорее из опыта, чем из размышлений, и предпочитает казаться не столько приятным-человеком, сколько изобретательным и дальновидным; скорее, че- ловеком дела, а не краснобаем. Должно пройти очень много времени, чтобы он начал кому-то доверять или чему-то верить; и каждый прожи- тый им день все более утверждает его в правильности такого подхода. Когда он видит вероломного человека, то становится еще более осто- рожным; а когда видит честного человека, все равно не меняет своего отношения, так как считает, что тот извлекает выгоду- из своей честности. Это мнение о том, что люди чаще действуют в соответствии со своей выгодой, чем происходит на самом деле, наносит ему больший вред, чем что-либо еще. Он многое держит про себя; иногда это тоже наносит ему ущерб.

У него нет ни капли того свойства добродушия, которое называется состраданием н которое, смягчая человека, обычно несколько расслаб- ляет его дух. Он по своей натуре суров, строг и неумолим. Человеческая жизнь в его глазах —¦ ничто, когда смерть человека более способствует продвижению его в собственных делах, чем жнзнь. Однако о нем нельзя сказать, что он жесток или кровожаден, потому что он предпочитает не делать ничего такого, что не было бы абсолютно необходимым. И он редко предается гневу.

Я полагаю, что твердость характера является причиной того, что он не религиозен. Его аффекты трудно возбудить; и он по своей натуре недоверчив; кроме того, он горд, склонен отвергать все, что отдает ни- зостью в любом смысле слова или очень почитается низкими людьми. Он оценивает вещи только так, как их оценивают люди, и всегда готов всех подозревать в хитрости и обмане. Именно в таком свете он рассматри- вает и религию, которую он одновременно и почитает и презирает. Но он никогда не стремится заслужить дурную и нелепую известность прене- брежительными отзывами о ней. Его истинное отношение к религии мо- жно обнаружить только одним путем — через его равнодушие к ней и такие открытия, которые иногда делаются благодаря тому, что кто-то становится слишком осторожным, боясь, как бы его не раскрыли.

Его беседа не лишена приятной любезности; но его веселость суха и саркастична. Его способ любви к людям- всего лишь деловое отноше- ние, а не привязанность. Ибо он никого не любит и не ненавидит. Когда он женится, то делает хороший выбор, потому что выбирает бесстрастно. Он приобретает семью и состояние и не пренебрегает теми качествами, которые могут сделать его жену полезным и приятным компаньоном. Он становится для нее хорошим мужем; но она не пользуется слишком уж большим его вниманием; когда она умирает, это для него потеря, кото- рую он нельзя сказать чтобы не ощущал, но не до такой степени, чтобы это могло помешать ему заметить, что его старший сын может рассчи- тывать на более выгодную партию, так как теперь не нужно выплачивать вдовью часть наследства.

Его дети получают хорошее образование и хорошо содержатся и во- обще хорошо подготовлены к тому, чтобы занять достойное место в мире. Они не только не являются бременем для него, но, напротив, могут счи- таться орудиями его честолюбия. Подымая их выше,-он делает их по- лезными для себя, увеличивая тем самым свою собственную важность и вес в жизни общества.

Он предан своей партии и полезен ей и добивается высокого положе- ния, не раболепствуя. Если ему доверена какая-либо должность, он не опозорит ее бесчестностью и не унизит неспособностью; но она при нем не приобретает новых достоинств и переходит к его преемнику совершен- но такой же, какой он ее получил. Он не пренебрегает ни одним обычным доходом и не стесняется пи одного обычного действия, какой бы харак- тер оно ни носило; но вводить новшества, по его мнению, опасно и не сулит ничего определенного. Так что, не причиняя никому зла по пустя- кам и не озлобляя никого мелкими обидами, не соперничая ни с кем в незначительных свершениях или удовольствиях и служа многим ради до- стижения своих собственных целей, устраняя тех, кто пытается причи- нить ему вред, будучи человеком, на которого можно положиться в делах, и соблюдая справедливость, если она совпадает с разумной поли- тикой (а противоположное случается не часто), он во всех своих делах сохраняет хорошую репутацию. Не будучи капризным и раздражитель- ным, всеми средствами содействуя развитию и продвижению вперед сво- их детей и не раздражая одних своих соседей тем, что принадлежит к партии других соседей, он не считается злым человеком. Успешно прожив жизнь, окруженный уважением, страхом, подобострастием и немного за- вистью, а также ненавистью — со стороны немногих, и то ненавидевших его тайно,— с репутацией, защищенной всеми обычными заповедями жиз- ни, к которым он всегда тщательно приспосабливал свое поведение, он умирает; его вскрывают, бальзамируют и хоронят и ставят ему памят- ник, символизирующий его семью, его должности и его связи.

Что такое хороший человек ¦

Когда физиолог описывает разные темпераменты людей, он рассмат- ривает меланхолический, холерический, флегматический и сангвиниче- ский темпераменты каждый в отдельности, хотя, возможно, в природе их нельзя обнаружить в таком виде и едва ли есть хоть один человек, темперамент которого не состоит из смеси нескольких темпераментов. Существует подобное же различие между общим характером и конкрет- ным портретом; если, например, я должен изобразить характер сурового человека, не представляя себе мысленным взором ни одной конкретной личности, тогда каждая морщина, каждая черта его лица должна выра- жать заданную склонность; но если я должен нарисовать портрет ка- кого-то конкретного человека, то, если у него в выражении лица есть такая черта, которая даже прямо противоположна упомянутой склонно- сти, хотя последняя и превалирует, я должен добросовестно нарисовать его так, как я его нахожу. Общая характеристика человека не подвер- гается опасности стать слишком неопределенной и расплывчатой, если в ней выражается какое-либо абстрактное качество.— если я представляю мудрого или хорошего человека, я все же представляю себе человека, а вес, что относится к человеческому духу, запутанно и сложно.

То, что называют добродушием ( good nature ), составляет основу ха- рактера хорошего человека; ибо ничто иное не может вывести личную дружбу или распространяемую на всех людей благожелательность за рамки простого размышления. Такой человек скорее благожелателен, чем абсолютно во всем справедлив, и отличается не столько тем, что тща- тельно сторонится всего неправильного, сколько свободным проявлением всего добродетельного; потому что во всех своих поступках он руководст- вуется, скорее, порывами своего собственного возвышенного духа, а не какими-то точными правилами казуистики. Если его суждения в нравст- венных предметах и не очень правильны, его чувства превосходны; все картины его жизни, скорее, величественны, смелы, непринужденны, а не абсолютно правильны; по этой причине добродетельных людей мало лю- бят те, кто отличается своего рода пунктуальным или строгим умом.

Его ум тонок и проницателен; его воображение живо, активно, энер- гично, быстро воспламеняется н обычно слишком сильно для разума, при- способленного, скорее, к тому, чтобы присоединяться к воображению в его крайностях, а не сдерживать его. ,

Это накладывает свой отпечаток на все его поступки и всю его речь, которая в результате приобретает мягкость, нежность, привлекатель- ность —¦ свойства, которые больше воздействуют на аффекты, чем на разум.

Кротость нрава прямо-таки светится в его лице. В состоянии ли он, сама сущность души которого - любить, служить, делать одолжение всем во всем,—• в состоянии ли он быть очень точным и осторожным при взве- шивании и рассмотрении того, когда следует удовлетворить просьбу, а когда благоразумнее отказать? Дух, столь богатый благожелательностью, не может быть бережливым в ее распределении.

Легко доступный, податливый и доверчивый, он подвергается напа- дению со всех сторон; его берет в плен мошенничество, побеждает на- зойливость, размягчает чужое несчастье. Когда проявляется сильная его сторона, она проявляется всегда таким образом, чтобы принести выгоду другим; слабости его приспособлены таким образом, чтобы ими моглн воспользоваться другие.

В характере хорошего человека нет ничего такого, что отвратило бы его от религии, ибо в нем нет жесткости, сухости или гордости. Но его религия целиком построена на любви; и, если говорить правду, ее воз- действие проявляется не в том, что она сдерживает его, когда он не прав, а, скорее, в том, что она воодушевляет и вдохновляет его, когда он следует своей естественной наклонности. Он верит горячо и ревностно, но иногда склонен давать себе передышку. В этом отношении он не является совершенством и осознает это.

Менее всего хороший человек склонен подозревать, что среди черт его характера есть такая, как тщеславие ( vanity ); однако дело обстоит именно так; он, сам не зная того, лелеет в своей груди этот аффект, при- чем довольно сильный. Он не прибегает к хитрости, чтобы скрывать тще- славие, он не предпринимает постоянных шагов, чтобы удовлетворить свой аффект; поэтому, хотя и кажется, что он делает все ради похвалы, в действительности он мало что получает.

Это человек ровного темперамента, не проявляющий бурных аффек- тов, никогда не сходящий с обычной дороги жизни; его желания не пре- вышают возможностей, а привязанности не выходят за пределы семьи, любезности являются единственными милостями, которые он может раз- давать; имея все возможности быть деятельно добрым, он удовлетворяет- ся тем. что просто безвреден; в полной мере обладая способностью быть почти неограниченно щедрым, он удовлетворяется тем, что просто честен; его идеи благотворительности и фартингов' неразрывно связаны между собой; такого человека обычно все очень любят, он пользуется хорошей репутацией, однако имеет не одного врага среди людей. Я не встречал ни одного хорошего человека, у которого не было бы многочисленных и непримиримых — поскольку их вражда ничем не вызвана — врагов. Ибо человека, у которого чем-либо вызвали вражду, можно умиротворить; но какое лекарство можно применить для лечения человека, который нена- видит вас за то, что вы желаете сделать ему добро?

Завистью очень сильно заражены все; но она более яростно восстает против небольших проблесков процветания, которыми пользуются люди добродетельные, чем против постоянного торжества мошенников. Мошен- ников можно ругать; если их выдвигают на более высокие посты, то незаслуженно; и это утешает. Но когда продвигают хорошего человека, за- висть не знает покоя; нет предмета для ругани, и в глубине душн завист- ники должны признать, что успех заслужен; это невыносимо и усугубляет проявление зависти.

Если плохой человек случайно совершит хороший поступок, мы удив- ляемся и иногда начинаем подозревать, что он только кажется плохим. Если хороший человек совершает ошибку, мы склонны подозревать, что вся его доброта была притворством.

Нужно ли вообще оказывать услуги кому-либо и продвигать его? Ка- кой-либо мошенник всегда в центре общего внимания. Я склонен пола- гать, что из страха перед таким человеком [мошенником], благодаря чему он всегда занимает почетное место в умах люден, о нем вспомина- ют во всех важных событиях. Власть обаяния сильнее, чем мы иногда представляем себе; но хорошего человека забывают, потому что его не боятся - . В поддержку ему никогда не образуются партии. Поскольку ка- жется, что он не обращает внимания на свои собственные интересы, ни- кто другой и не думает, что эти интересы заслуживают внимания с его стороны.

Жизнь хорошего человека — это сплошная человеческая комедия, непрерывное проявление людской зависти, злобы и неблагодарности.

Ни одна порочная наклонность духа не нуждается в контроле со стороны разума, в постоянной бдительности больше, чем это богоподоб- ное качество — благожелательность. Хороший человек обычно тратит больше, чем получает; берет в долг больше, чем может отдать; обещает больше, чем может сделать; из-за этого он часто кажется и недобрым, и несправедливым, и нещедрым.

Он служит главным образом тем, кто этого хочет, и любит тех, кому оказал услугу. Он несчастен, имея дело с несчастными; и его перестают уважать, потому что у него другие критерии уважения, отличные от обще- принятых.

Когда его угнетают несчастья, где его друзья? Его друзья — те, кто похож на него; а много ли их? Едва на него обрушивается несчастье, как все замечают и осуждают неблагоразумие, которое его до этого довело. Великодушные умы, то есть молодые и легкомысленные, жалеют и любят его; но какая польза от жалости молодых и легкомысленных людей? По- кинутый всеми, он становится почти мизантропом. Это доброе вино ски- сает и почти превращается в уксус; устав от нашего мира, разочаровав- шись здесь во всем, он начинает искать других утешений. Он умирает, покидая почву, недружелюбную по отношению к его натуре, и попадая в другую, где ее будут лучше понимать и лелеять. Даже люди наконец начинают осознавать его ценность. Следы его доброты появляются всюду И всюду признаются. Даже его несчастья ему прощаются, и сами эгоисты начинают обнаруживать, что они что-то потеряли.

Может показаться, что признаки слабости и неблагоразумия, кото- рые я отметил в данном человеке, не соответствуют тому единственному типу людей, который мы должны считать совершенным. Я этому не могу помочь. Я вообще не встречал ни одного очень хорошего человека, кото- рый бы не был в значительной мере неблагоразумен. Когда мы слышим, как кого-то называют благоразумным человеком, подумайте, какие идеи сразу же нам представляются, и как бы без всяких усилий с нашей сто- роны? Разве это не идеи сохранения собственной личности, обеспечения своего интереса, упрочения собственной репутации? Это образ, созданный себялюбцем. Только после некоторого размышления, имея определенный замысел, мы думаем о возможности приложения идеи благоразумия в направлении оказания услуг другому [лицу]; и даже в этом случае все- гда мы стремимся защитить себя, ограничить свои услуги, а не расширить их. Хороший человек, напротив, напрягает свой прекрасный ум больше для того, чтобы сделать добро более полезным тому, кому он делает одолжение, чем для того, чтобы защититься от плохих последствий своей собственной доброжелательноеги. Кроме того, заслуживает нашего рас- смотрения и то .обстоятельство, что каждый наш аффект, достаточно сильный, чтобы стать серьезной побудительной причиной к действию, все- гда в какой-то степени слишком силен, чтобы разум мог справиться с ним. Тогда различие в том, чтобы казаться благоразумным или наоборот, состоит не в большей или. меньшей степени напряжения ума, но в том, какого рода аффект мы склонны удовлетворить. Если человеком овладе- вает эгоистический аффект, например алчность или честолюбие, он, безу- словно, перейдет границы истинной мудрости в той же мерс, как и самая неосторожная благожелательность. Однако люди, обладающие или, ско- рее, одержимые таким аффектом, хотя и подхвачены необузданным те- чением своего аффекта, кажется, в общем руководствуются правилами осторожного благоразумия. Остается заметить еще следующее. В дейст- вительности эгоистические аффекты очень тесно взаимодействуют с обык- новенным здравым смыслом — они ему импонируют. Но если благоразу- мие проявляется [ sic !] благожелательностью, то обычно для ее ограниче- ния, что составляет ее слабую сторону, особенно потому, что благоразу- мие должно оказывать сопротивление тому огромному энтузиазму, кото- рым всегда сопровождается сильная благожелательность.

6 ...Цицерон был предан философии академиков... — Имеется в виду философская школа, основанная Платоном. Цицерон ппимыкал к так называемой Новой академии.

7 «Рассмотрение и созерцание природы — как бы некая естествен- ная пища для наших душ и умов» (Цицерон. Учения академиков, II, 127).

8 Введение «О вкусе» было написано Бёрком для второго издания своей книги.

9 Бёрк цитирует произведение «Наука поэзии» известного римского поэта Горация, жившего в I в. до н. э. Для большего понимания смысла 'риводим эту цитату полностью:

Общее это добро ты сможешь присвоить по праву.

Если не будешь ты с ним брести по протоптанной тропке,

Словом в слово долбя, как усердный толмач-переводчик,

Но и не станешь блуждать подражателем вольным, покуда

Не заберешься в тупик, где ни стыд, ни закон не подмога.

Гораций. Наука поэзии, 131—135. Здесь и далее перевод из «Науки

поэзии» М. Гаспарова.

10 Имеется в виду мысль Локка, содержащаяся в его «Опыте о человеческом разуме» (1690). (См.: Локк Д. Избр. филос. произв., т. 1. М., 1960, с. 174.)

11 История о художнике и сапожнике рассказана Плинием Стар- шим в его «Естественной истории» (XXXV, 84—85).

12 Речь идет о турецком султане Мухаммеде II, под водительством которого был взят в 1453 г. Константинополь. Эту историю поведал итальянский художник Джентиле Беллини, который был послан в 1479 г. в Константинополь Венецианской республикой, чтобы написать портрет Мухаммеда II.

13 Док Беллианис — герой популярного в XVII в. романа испан- ского писателя Д. Фернандеса, переведенного в 1673 г. на английский язык Ф. Киркманом (см.: K ' rkman F . The Famous and Delectable History of Don Bellianis of Greece . London , 1673).

11 «Энеида» — поэма известного римского поэта Вергилия (70— 19 гг. до н. э.).

15 «Странствования пилигрима.) — роман английского писателя XVII п. Д. Баньяна. Баньян и его роман фигурировали в произведениях английских эстетиков как пример дурного вкуса в художественной литепатуре. На Баньяна ссылался также в своем эссе «О норме вкуса» Д. Юм.

16 ...о кораблекрушении у берегов Богемии...— См. комедию Шек- спира «Зимняя сказка» (акт 3, сцена 3).

17 См. у Горация:

Всякий предмет тебе разъяснят философские книги, А уяснится предмет — без труда и слова подберутся. Гораций. Наука поэзии, 310—311.

18 Бёрк цитирует известного римского поэта Овидия (43 г. до н. э.— 17 г. и. э.):

Нежно сердце мое, легко его стрелами ранить, В нем — причина того, что влюблена я всегда.

0 в и д и й. Героиды. XV, 79—80. Перевод С. Ошерова.

19 Бёрк приводит цитату из комедии «Евнух» римского комедио- графа Теренция (II в. до н. э.): «тонкий ценитель красоты»

Часть I

1 В данном случае Бёрк исходит из мысли Локка, который причис- лял удовольствие и неудовольствие (страдание) к простым идеям (См.: Л о к к Д. Опыт о человеческом разуме, кн. 2, гл. 7, гл. 20.)

2 См.: Локк Д. Опыт о человеческом разуме, кн. 2, гл. 20, § 16.

3 Гомер. Илиада, XXIV, 480—482. Перевод Н. Гнедича.

4 Гомер. Одиссея, IV, 100—103. Перевод В. Жуковского.

5 Речь идет о Робере Дамьене, покушавшемся 5 января 1757 г. па жизнь короля Людовика XV. Дамьен был казнен четвертованием.

6 Аддисон Джозеф (1672—1719)—английский писатель и публи- цист, автор многих литературно-критических' статей, печатавшихся в журнале «Зритель» (« Spectator »).

7 ...участь его несчастного правителя. — Имеется в виду Александр Македонский, преждевременная смерть которого в 323 г. до н. э. при- вела к распаду державы.

8 ...разрушение Трои... — миф, положенный в основу эпической поэмы Гомера «Илиада».

9 Сципион и Катон — оба добродетельные герои... — Сципион Аф- риканский (Старший), римский полководец, прославился победой над Ганнибалом при Заме (202 до н. э.); Катон (Младший) Утический, ора- тор и философ-стоик, политический противник Юлия Цезаря, покончил жизнь самоубийством (46 до н. э.), не имея возможности удержать г. Утику в Северной Африке.

10 См.: Аристотель. Поэтика, гл. 1 н далее. Аристотель все виды поэзии называл подражательными искусствами, в основе которых лежит подражание (мимесис).

11 См.: О возвышенном, с. 18—20. Как уже отмечалось, Лонгин не являлся автором этого трактата.

12 Бёрк цитирует римского поэта-сатирика Персия, жившего в

1 п.: «То неизреченное, что таится в сокровенном тайнике (души)» (Персии. Сатиры, V, 29).

Часть II

1 Бёрк цитирует поэму Джона Мильтона «Потерянный рай» (1667). (См.: Мнльтон Д. Потерянный и возвращенный рай. Кн. 2. Перевод О. Н. Чюминой. Спб., 1899, с. 22. Далее пит. по этому изданию.

2 То, что дошло через слух, всегда волнует слабее, Нежели то, что зорким глазам предстает необманно.,. Гораций. Наука поэзии, 180—181.

3 Дюбо Жан-Батист (1670—1742) — французский эстетик и исто- рик, автор «Критических размышлений о поэзии и живописи» (1719), которые имеет в виду Бёрк.

4 Народная английская баллада; ее литературно-критический ана- лиз был дан Аддисоном в журнале «Зритель».

5 Мильтон Д. Потерянный и возвращенный рай. Кн. 1, с. 11.

6 Бёрк цитирует одну из книг Ветхого завета — Книгу Иова (4, 13—17). Здесь и далее перевод Библии дается по православному сино- дальному изданию.

7 Антоний Великий (ок. 250—356) — основатель монашества в Егип- те, жил отшельником в пустыне, канонизирован христианской цер- ковью. История искушений Антония в пустыне неоднократно служила предметом живописи и художественной литературы.

8 ...«Молва» Вергилия...— См.: Вергилий. Энеида, IV, 173 и сл. Здесь и далее перевод из «Энеиды» С. Ошерова.

9 ...«Распря» Гомера...— См.: Гомер. Илиада, IV, 440—445.

10 См.: Кн. Иова, 39, 19—20, 24.

11 Там же, 39, 5—8.

12 Там же, 39, 9—11.

13 Там же, 40, 20, 23.

14 Там же, 29, 7—8.

15 Псалтирь, 138, 14.

18 Люди такие ведь есть, что без всякого трепета в сердце Могут на солнце взирать, на звезды, на неба вращенье. Гораций. Послания, I, 6, 3—4. Перевод Н. Гинцбурга.

17 Все это некий восторг поселяет в меня и священный Ужас, когда сознаю, что силой твоею открылась Вся природа везде и доступною сделалась мысли. Лукреций. О природе вещей, III, 28—30. Перевод Ф. А. Петров- ского.

18 Псалтирь, 67, 9.

19 Псалтирь, 113, 7—8.

20 «Впервые в мире богов создал страх» — выражение из поэмы римского поэта I в. Стация «Фиваида».

21 Бёрк имеет в виду неоплатоников, в частности философа Пло- тина (204—270).

22 Вергилий. Энеида, VI, 264—269.

23 Бёрк имеет в виду сочинение Аддисона «Опыт о радостях во- ображения» (1712).

24 Стоунхендж ( stonehenge ) — одна из крупнейших так называемых мегалитических построек, относящихся к эпохе неолита и бронзовому веку. Состоит из врытых вертикально в землю каменных столбов и лежащих на них плит, образующих замкнутый круг диаметром 30 м.

Находится в Англии, вблизи г. Солсбери. Стоунхендж являлся, по мне- нию археологов, древним храмом, возможно связанным с культом солнца.

26 ШекспирУ. Генрих IV, часть 1, акт 4, сцена 1 ( III е к с п и р У. Поли. собр. соч. в 8 т., т. 4. М., 1959, с. 89).

26 Бёрк имеет в виду одну из книг Библии, приписываемую Иисусу бен-Сиру (Сираху).

27 Ecclesiasticus , 50, 5—13.

28 Мильтон Д. Потерянный рай. Кн. 2.

29 Мильтон Д. Указ. соч. Кн. 3. В буквальном переводе с англий- ского это место читается так: «Темнота от ослепительного света твоей одежды».

30 Бёрк имеет в виду психологию восприятия света и цвета.

31 Так по лесам при луне, при неверном свете зловещем, Путник бредет...

Вергилий. Энеида, VI, 270—271.

32 Бёрк цитирует поэму английского поэта эпохи Возрождения Эдмунда Спенсера (1552—1599) «Королева-волшебннца» (« The Fairy Queen »).

33 С берега львиный рык долетает гневный: ярятся Звери и рвутся с цепей, оглашая безмолвную полночь; Мечется с визгом в хлеву свиней щетинистых стадо, Грозно медведи ревут, завывают огромные волки...

Вергилий. Энеида, VII, 15—18

34 Царь в тревоге спешит обратиться к оракулу Фавна, Вещего старца-отца вопросить в лесу Альбунейском, Самом большом из лесов, где звенит источник священный, Воздух смрадом своих испарений густых заражая.

Вергилий. Энеида, VII, 81—84

35 Вход в пещеру меж скал зиял глубоким провалом, Озеро путь преграждало к нему и темная роща. Птица над ним ии одна не могла пролетать безопасно. Мчась на проворных крылах,— ибо черной бездны дыханье, Все отравляя вокруг, поднималось до сводов небесных.

Вергилий. Энеида, VI, 237—241

36 Так,— но бежит между тем, бежит невозвратное время, Я же во власти любви по частностям всяким блуждаю.

Вергилий. Георгики, III, 284—285. Перевод С. Шервинского

Часть III

1 A priori (латин.) — до опыта.

2 Речь идет о сочинениях и высказываниях теоретиков искусства и художников эпохи Возрождения (Леонардо да Винчи, Джованни Паоло Ломаццо, Альбрехта Дюрера и др.), которые пользовались не- пререкаемым авторитетом среди приверженцев классицизма в искус- стве.

3 Так, например, Альбрехт Дюрер считал, что длина человеческого тела может равняться от 7 до 10 голов. Свои художественные воззрения Дюрер изложил в труде «Четыре книги о пропорциях человеческого тела» (1528), который многократно издавался на европейских языках.

4 Этот пример заимствован из.сочинений римского архитектора и инженера I в. до н. э. Витрувия «Десять книг об архитектуре».

5 Имеются в виду идеи, высказанные Платоном в его диалоге «Горгий» и получившие затем распространение среди сторонников платонизма и неоплатонизма.

6 В этом разделе Бёрк выступает против тех эстетиков, которые считали соответствие цели, или целесообразность, важнейшим призна- ком красоты. Подобные взгляды разделял, в частности, английский художник и теоретик искусства В. Хогарт. В своем «Анализе красоты» (1753) он писал: «Соответствие частей общему замыслу, ради которого создана каждая отдельная вещь, будь то в искусстве или в природе, должно быть рассмотрено нами прежде всего, так как оно имеет самое большое значение для красоты целого» (Хогарт В. Анализ красоты. Л.—М., 1958, с. 141).

7 Этот софизм содержится в сочинении Ф. Бэкона «Опыты или наставления нравственные и политические» ( LIV . О тщеславии), кото- рый в свою очередь заимствовал его из какого-то античного автора.

8 Грехем ( Graham ) Джордж (1673—1751)—известный английский часовщик, внес ряд усовершенствований в часовой механизм.

9 В этом разделе Бёрк полемизирует с теми эстетиками, которые считали совершенство (как физическое, так и духовное) одной из важ- нейших причин красоты. Подобные взгляды на красоту развивали теоретики классицизма, их разделял также английский философ-мора- лист Шефтсбери (1671—1713).

10 Берк имеет в виду сочинение римского историка Саллюстия (86—35 до н. э.) «О заговоре Каталины». Сопоставление нравственных качеств Юлия Цезаря и его политического противника Катона Утиче- ского, заимствованное у Саллюстия, использовалось многими мысли- телями нового времени. См., например, «Трактат о человеческой при- роде» Д. Юма. (Ю м Д. Соч. в 2-х т., т. 1. М., 1965, с. 773).

11 Ignoscendo (латин.) — прощая; largiundo (латин.) — даря; nil largiundo (латин.) —ничего не даря.

12 miseris perfugium (латип.) — несчастным прибежище; mails рег- niciem (латин.) — злодеям погибель.

13 iov (греч.) —уменьшительный суффикс.

14 Под линией красоты Хогарт понимал особую волнообразную линию (см.: Хогарт В. Анализ красоты, гл. VII. О линиях).

15 В данном случае Берк полемизирует с Хогартом, который абсо- лютизировал свою линию красоты, а также линию привлекательности (змеевидную линию).

16 Lumen purpureum juventae (латин.) — великолепный блеск юно- сти.

17 Je пе sais quoi —французское выражение, буквально означающее «не знаю что такое», то есть нечто неуловимое. В конце XVII — начале XVIII в. употреблялось в качестве своеобразной эстетической категории, призванной обозначить то, что не может быть ясно и отчетливо пред- ставлено в наших понятиях о прекрасном.

18 Венера Медицейская — одна из наиболее известных античных статуй богини любви и красоты Венеры (Афродиты). Хранится во двор- це Уффици во Флоренции.

19 Ангиной — греческий юноша, любимец римского императора Адриана '(II в.). Имя Актинон стало синонимом совершенной мужской красоты и послужило источником для многочисленных скульптурных изображений. В данном случае речь идет об Антиное Бельведерском — статуе, найденной в XVI в. в Риме и хранящейся там.

20 Здесь приводится стихотворение Мильтона « L ' Allegro » («Жизне- радостный») (пер. Ю. Корнеева). См.: Мильтон Д. Потерянный рай. Стихотворения. М., 1976, с. 398.

21 Бёрк цитирует комедию Шекспира «Венецианский купец» (дается перевод Т. Щепкиной-Куперник)

22 Здесь приводится подстрочный перевод поэмы Александра Попа «Опыт о человеке» (1733).

Часть IV

1 Деление причин на действующие, материальные, формальные и целевые ведет свое начало от Аристотеля. Схоластика, восприняв эту классификацию, придала первостепенное значение формальным и це- левым причинам, обосновывая посредством их религиозно-идеалисти- ческое мировоззрение. Материалистическая же философия нового вре- мени делала упор на действующие и материальные причины, отказав- шись (в лице, например, Гоббса) от формальной и целевой причин (см.: Гоббс Т. О теле, гл. IX, 4). Бёрк следует в данном случае материалистической традиции, рассматривая действующую причину ( efficient cause ) возвышенного и прекрасного.

2 Бёрк имеет в виду метод, которым руководствовался И. Ньютон в своем главном труде «Математические начала натуральной филосо- фии» (1687). Этот метод, получивший впоследствии наименование феноменологического, был характерен тем, что Ньютон отказался от рассмотрения вопроса о возмож-ных причинах тяготения, ограничившись установлением самого факта его существования и математическим обос- нованием закона всемирного тяготения.

3 Посредством гипотезы эфирной среды, заполняющей мировое пространство, Ньютон пытался объяснить тяготение, но затем отказался от этой гипотезы и оставил вопрос о причинах тяготения без ответа.

4 В данном случае Бёрк высказывается как сторонник деизма, характеризуя бога как первопричину всех вещей, и делает вместе с тем уступку религиозному агностицизму, подчеркивая невозможность познания причинной связи явлений.

5 Начало изучения проблемы ассоциаций было положено Гоббсом и Локком (последний и ввел в науку этот термин). В дальнейшем уче- ние об ассоциации идей развивалось как на материалистической основе (Гартли и Пристли), так и на основе субъективного идеализма (Юм). Принцип ассоциации использовался также в английской эстетике XVIII в. Так, например, Хатчесон пытался с его помощью объяснить многообразие эстетических вкусов. Что касается Бёрка, то принцип ассоциации использовался в его эстетике, но не получил в ней особого развития.

6 Спон ( Spon ) Джекоб (1647—1685) —английский врач и археолог, участвовал в археологических экспедициях в Италии, Греции и на Ближ- нем Востоке, автор «Исследований древности», на которые ссылается здесь Бёрк.

7 Речь идет об итальянском философе и утопическом коммунисте Томмазо Кампанелле (1568—1639), который долгие годы провел в тюрьмах инквизиции и подвергался там пыткам.

8 Во всех английских изданиях книги Бёрка, включая последнее (1958), заголовки 6 и 7 разделов переставлены местами, хотя это не соответствует содержанию указанных разделов.

9 Бёрк имеет в виду высказывание Локка в его «Опыте о человече- ском разуме» (кн. 2, гл. 7, § 4).

10 См. там же, кн. 2, гл. 33, § 10.

11 Гомер. Илиада, XVII, 645—647. Перевод Н. М. Минского.

12 Чеселден ( Cheselden ) Вильям (1688—1752)—известный англий- ский хирург.

13 Сфинктер — мускул, служащий для суживания или замыкания какого-либо отверстия. В данном случае имеется в виду Sphincter pupil - lae — мышца, суживающая зрачок.

14 Речь идет об одном из правил эмпирического исследования, ко- торым руководствовался Ньютон в своем труде «Оптика, или Трактат об отражениях, преломлениях, изгибаниях и цветах света» (1704).

15 Полифем — в греческой мифологии сын Посейдона, бога морей и всей водной стихии, изображался в виде одноглазого великана-людоеда.

16 Как — сын бога кузнечного дела Вулкана (Гефеста), изображал- ся в виде гиганта.

17 Симоис — троянский юноша, убитый (копьем) греческим героем Аяксом (см.: Гомер. Илиада, IV, 473 и сл.).

18 Имеется в виду троянец Ифидамас, сын Антенора, убитый вож- дем греков Агамемноном (см.: Гомер. Илиада, XI, 221—231).

19 Ахилл, или Ахиллес,—¦ греческий герой, воспетый Гомером в «Илиаде».

20 Приам — царь троянцев; изображен у Гомера глубоким старцем, отцом многочисленного семейства.

21 Гектор — один из сыновей Приама, троянский герой, побежден- ный в поединке Ахиллом.

Часть V

1 Классификация слов, предложенная Бёрком, ' восходит к учению о языке Локка (см.: Локк Д. Опыт о человеческом разуме, кн. 3).

2 Эта мысль Локка содержится в «Опыте о человеческом разуме» (кн. 3, гл. 5, § 15; гл. 9, § 9).

3 Блэклок ( Blacklock ) Томас (1721—1791)—английский поэт, по- терявший зрение в раннем детстве в результате заболевания оспой; учился в Эдинбургском университете, в 1746 г. опубликовал ряд стихо- творений под общим заглавием « Poems ». В 1754 г. вышло второе изда- ние этой книги с предисловием профессора литературы Оксфордского университета Д. Спенса ( Spence ), на которое ссылается здесь Бёрк.

4 Саундерсен, или Сондерсен ( Saundersen ) Николас (1682—1739) — английский математик, потерявший зрение в раннем детстве в резуль- тате заболевания оспой; окончил Кембриджский университет, а затем стал его профессором, читал лекции по математике и физике. Саундер- сен был широко известен не только в Англии, но и на Европейском континенте. О его жизни и деятельности подробно говорится в сочи- нении Д. Дидро «Письмо о слепых в назидание зрячим».

5 Вергилий. Энеида, VIII, 429—432.

6 Вергилий. Энеида, VIII, 429—432. Перевод С. Ошерова.

7 Гомер. Илиада, III, 156—158. Перевод Н. Гнедича.

8 Речь идет о героине поэмы Э. Спенсера «Королева-волшебница».

9 В те времена, как у всех на глазах безобразно влачилась Жизнь людей на земле под религии тягостным гнетом,

С областей неба главу являвшей, взирая оттуда

Ликом ужасным своим на смертных, поверженных долу,

Эллин впервые один осмелился смертные взоры

Против нее обратить... Лукреций. О природе вещей, кн. 1, 62—67. Перевод Ф. А. Петров- ского.

10 Как уже отмечалось (см. с. 227), взгляд на поэзию как на под- ражательное искусство восходит к Аристотелю. Аристотель относил к подражательным искусствам все виды поэзии (эпос, трагедию, коме- дию, дифирамб), считая, что они различаются по предмету подража- ния. Идеи Аристотеля о подражательной природе поэзии и искусства вообще глубоко укоренились в эстетике. Их разделяли и многие эсте- тики нового времени.

11 «А уж потом движенья души выливаются в слово» (Гораций. Наука поэзии, 111).

12 Кровью багрил он алтарь, где огонь им самим освящен был.

Вергилий. Энеида, II, 502

13 Мильтон Д. Потерянный рай. Кн. 2.

14 Рассуждения Бёрка о выразительности различных языков не вы- держивают критики в свете данных лингвистики.

16 В этом высказывании Бёрка вновь проявляется свойственное ему стремление противопоставить чувственно-эмоциональную сферу созна- ния интеллектуальной, оторвать их друг от друга.

Приложение. «Из записной книжки»

Способ добиться высокого положения ( The Way to Preferment ).

1 Majorum gentium (латин.) — (человек) знатного рода; в Риме этим понятием обозначались древнейшие патрицианские роды.

Человек, сильный духом ( The Man of Spirit )

1 Пуритане (от латин. purus — чистый) — сторонники реформатора христианской церкви Ж. Кальвина (1509—1564) в Англии и Шотлан- дии; в XVI—XVII в. требовали очищения обрядов и организации англиканства от остатков католицизма.

2 То есть Лондона.

Истинный гений ( A true Genius )

1 Ришелье Луи Франсуа Арман, де герцог (1696—1788)—фран- цузский военный и политический деятель, маршал Франции.

2 Ганнибал и Сципион — полководцы, участники событий 2-й Пу- нической войны между Римом и Карфагеном (218—201 гг. до н. э.).

3 Имеются в виду события войны за Испанское наследство (1701— 1714).

4 Стен не готовят к войне: прервались повсюду работы, Брошена крепость стоит, выраставшая прежде до неба.

Вергилий. Энеида, IV, 88—89. Перевод С. Ошерова

Некоторые разрозненные замечания относительно философии и образования... ( Several Scattered Hints concerning Philosophy and Learning ...)

' Соломон — согласно Библии, третий израильский царь; ему при- писывают так называемые Притчи, вошедшие в Ветхий завет. •

2 Иссоп — полукустарник, растущий в Южной Европе и Азии, куль- тивируется как декоративное растение.

3 Versatile ingenium (латин.) — изворотливый ум.

4 Диоген из Синопа (ок. 404—323 до н. э.) — древнегреческий фи- лософ, принадлежавший к школе киников, отличался пренебрежением к жизненным благам, общепринятым нормам поведения (жил в бочке).

5 Nec tamen istas quaestiones Physicorum contemnandas puto. Est enim Animarum Ingeniorumque naturale quoddam quasi pabulum, consi- deratio contemplatique Naturae ( латин .) — Я полагаю : этими вопросами физиков не должно пренебрегать . Ведь рассмотрение и созерцание природы — как бы некая естественная пнща для наших душ и умов (Цице- рон. Учения академиков, II, 127).

6 Ad infinitum (латин.) — до бесконечности.

7 Каламин — минерал из группы водных силикатов цинка, исполь- зуется как руда для получения цинка; сплав меди с цинком называется латунью.

8 Sic ! (латин.) -— так! (указывает на важность данного места в тексте).

9 Sapere aude (латин.) — осмелься быть разумным.

10 Методисты ¦ — одно из направлений в протестантизме; методизм возник в Англии в начале XVIII в., отделившись от государственной англиканской церкви, главный акцент методисты делают на эмоциональ- ное воздействие религии на верующих.

Что такое истинный джентльмен (The Character of a Fine Gentelman)

1 Bons mots (франц.) — острые словечки, остроты.

Что такое мудрый человек (The Character of a Wise Man)

1 Стоики — последователи стоицизма, одного из направлений гре- ко-римской философии; согласно стоикам, задача мудреца — освобо- диться от страстей и влечений, жить повинуясь разуму.

Что такое хороший человек (The Character of a Good Man)

1 Фартинг — мелкая разменная монета, равная 1 /4 пенса.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования