В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Огден Т.Мечтание и интерпретация
Томас Огден, известный психоаналитик и блестящий автор, в своей книге исследует ткань аналитического переживания, сотканую из нитей жизни и смерти, мечтаний и интерпретаций, приватности и общения, индивидуального и межличностного, поверхностно обыденного и глубоко личного, свободы эксперимента и укорененности в существующих формах и, наконец, любви и красоты образного языка самого по себе и необходимости использования языка как терапевтического средства. Чтобы передать словами переживание жизни, нужно, чтобы сами слова были живыми.

Полезный совет

Если у Вас есть хорошие книги и учебники  в электронном виде, которыми Вы хотите поделиться со всеми - присылайте их в Библиотеку Научной Литературы [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторАбульханова, К.А.; Березина, Т.Н.
НазваниеВремя личности и время жизни
Год издания2001
РазделКниги
Рейтинг1.36 из 10.00
Zip архивскачать (642 Кб)
  Поиск по произведению

Глава 5
Время жизненного пути и развитие личности

1. Проблема развития личности в жизни

Среди упомянутых нами в начале общих временных категорий не случайно отсутствовала главная — развитие. В ней же содержится квинтэссенция человеческого времени, ею объединяются сама личность как определенная временная система и жизненный путь как ее способ осуществления себя во множестве времен и пространств и едином времени жизни.

Сложившиеся в мировой психологии теории развития позволяют дифференцировать в целях научного исследования следующие его специфические направления:

  1. Возрастное, включающее его общую для всех личностей периодизацию.
  2. Развитие личности как индивидуальности, представленное как развитие способностей, с одной стороны, и как развитие интегральной индивидуальности, неповторимости, вплоть до уникальности личности, с другой. Но здесь развитие не рассматривается во времени.
  3. Развитие личности как члена общества, ее социализация, включающая освоение, потребление и созидание культурных ценностей и социальных норм, требований и условий, а также опыта социального взаимодействия.
  4. Развитие личности в деятельности, труде, профессии. Развитие и творчество.
  5. Развитие личности как субъекта жизненного пути.
  6. Биография как история личности (Ш. Бюлер).
  7. Нравственно-духовное развитие и совершенствование личности, развитие «по восходящей» (С. Л. Рубинштейн).

Среди понятий, раскрывающих непосредственно связанные со временем особенности развития личности, наиболее значимы следующие: этапы, или периоды, развития; понятия, подчеркивающие их последовательность и специфичность по отношению друг к другу; способности, аккумулирующие личностный временной потенциал; «сензитивность» как особая предрасположенность к развивающим воздействиям — понятие, близкое к знаменитой «зоне ближайшего развития» Л. С. Выготского; зрелость в понимании Э. Эриксона как сохранение идентичности в изменениях, возрастные кризисы; «потенциал личности» в понимании С. Л. Рубинштейна как неразвернутые, еще не реализованные возможности развития, «диахронический» или «гетерохронный» характер развития, особо подчеркиваемый Л. И. Анцыферовой, В. Д. Шад-риковым и др., наконец, завершая далеко не полный перечень, ананьевские понятия «современник» и «акме» как вершины развития, достигаемого личностью на определенном этапе ее жизненного пути. Среди концепций развития наибольшей известностью и конструктивностью отличаются: рубинштейновский принцип развития, объясняемого через деятельность; концепция развития Л. С. Выготского; теория развития Кельберга, детально раскрывшего содержание стадий развития, имеющего восходящий характер и показавшего ведущую роль когнитивного в развитии личности; теория эпигенетического развития Эриксона, интегрировавшая роль биологических факторов воспитания и социокультурного окружения, а также раскрывающая содержание восьми психосоциальных кризисов, теория Ж. Пиаже.

С. Л. Рубинштейн первоначально сформулировал принцип развития применительно к пониманию психических процессов, подчеркнув, что главным является их личностное основание, которое интегрирует в единое целое психические явления, во-первых, и придает личностную направленность их развитию, во-вторых. Затем он разрабатывал принцип единства сознания и деятельности, сущность которого раскрывается только через понимание их принадлежности личности. Сознание личности проявляется в деятельности (как и другие психические процессы) и развивается в ней. Чрезвычайно важным здесь было расширение традиционного понимания развития как прохождения через некоторые последовательные (во времени) этапы. Между сознанием и деятельностью была установлена связь нового типа — отвечающая принципу одновременности. Нельзя сказать, что сознание сначала проявляется в деятельности, а затем развивается в ней. Это происходит одновременно. Тем самым понимание сущности развития было связано с функционированием системы (под системой подразумевалась личность), а не с прохождением ею ряда этапов. Наконец, сформулировав принцип детерминизма как преломления внешних условий через внутренние, С. Л. Рубинштейн доказал наличие внутренней «логики» в развитии личности, а поэтому не только ее избирательности к внешним воздействиям, но и способности «обособиться» от «логики внешних обстоятельств», самоопределиться по отношению к ним.

Таким образом, принцип развития личности интегрировал законом мерности поэтапного развития, функционального развития и специфического внутреннего развития личности. Наконец, С. Л. Рубинштейн в работе «Человек и мир» вводит категорию субъекта жизненного пути, которая открывает перспективу для понимания восходящего характера развития личности, ее совершенствования. Удивительно, что сама эта идея была высказана им в молодые годы в некрологе на смерть Н. Н. Ланге, когда он сформулировал глубочайшую мысль о соотношении личности и жизни.

Огромный вклад в раскрытие объективных закономерностей развития личности внес Б. Г. Ананьев, прежде всего потому, что он преодолел свойственную всей мировой психологии (и особенно советской психологии — в силу идеологических причин) абсолютизацию роли детства в развитии личности и сосредоточенности психологов именно на развитии личности ребенка. Он поставил вопрос о развитии взрослой личности и указал, вслед за С. Л. Рубинштейном, на роль жизненного пути как особой траектории этого развития. Используя применительно к личности понятие «зрелость», он дифференцировал (вслед за Д. Берреном) этапы ранней, собственно зрелости и поздней зрелости. Анализируя этапы жизненного пути, он ввел очень перспективные понятия «старт» и «финиш», проанализировал процесс достижения личностью самостоятельности, материальной и моральной независимости, правовой Зрелости; моменты, раскрывающие овладение реальностью взрослым человеком. Одновременно он делит жизненный путь на фазы, определяемые историческими событиями, сменой способов воспитания, образа жизни, и считает, что он накладывается на возрастные стадии онтогенетического развития. Общей особенностью онтогенетического развития Б. Г. Ананьев считает гетерохронность, т. е. неравномерность развития разных психических функций. Этот подход в известном смысле противостоит концепции Кольберга, который утверждал, что всегда когнитивное развитие человека является ведущим по отношению к моральному, исключая тем самым реальную сложность и вариативность путей развития разных личностей. Очень существенно, что Б. Г. Ананьев выделяет противоречия в развитии личности (и в ее характере), связывая их именно с ее индивидуальными особенностями и неравномерностью занятия личностью разных позиций, ее достижений и т. д. История личности, употребляя термин Ш. Бюлер, считает Б. Г. Ананьев, начинается позже, чем история индивида, и для «появления» личности важно достижение определенного уровня нервно-психического развития. Впрочем, исследование М. И. Лисиной, проведенное много лет спустя, показало, что личность, как называет ее М. И. Лисина — «праличность», возникает гораздо раньше, чем это предполагалось, чуть ли не в два месяца, и условием ее «появления» является общение. В свою очередь В. И. Слободчиков доказал, что для ранних этапов развития личности ребенка существенно не общение ребенка с матерью, предполагающее их обособленность, а наличие общности «мать—дитя», внутри которой развивается первичное по отношению к «я» — «мы», о котором ранее писал С. Л. Рубинштейн.

Далее Б. Г. Ананьев возражает против выделения в качестве основания периодизации ведущего вида деятельности (чего придерживались и С. Л. Рубинштейн, и многие другие психологи) и считает, что в основе периодизации лежит не принцип последовательности, а принцип одновременности: субъекты познания и деятельности возникают одновременно. Однако важно отметить и то, что категорией субъекта Б. Г. Ананьев (в отличие от С. Л. Рубинштейна) обозначал не совершенствование личности или организацию ею жизненного пути, а приписывал ей дифференциальное значение; он с помощью этого понятия дифференцировал специфику познания от специфики деятельности и последней от общения.

Однако в силу специфичности выявленных каждой теорией аспектов развития, не говоря о различии методологий его трактовки, в силу оригинальности концептуализации, несмотря на то, что психология развития уже выделилась в самостоятельную область психологии, теория развития и его реальность остаются недостаточно интегрированными.

Опираясь на проведенные исследования личностного времени, можно попытаться сделать шаг в этом направлении.

Несмотря на принятое деление жизни личности на прошлое, настоящее и будущее, существует единое специфическое время личности. Его единство определяется общими для всех личностей функциями прошлого, настоящего и будущего в отношении настоящего: прошлого как уже найденного и опробованного личностью индивидуального бессознательного и сознательного деятельного способа самореализации в жизни; будущего — как времени—пространства для поиска и открытия новых возможностей в себе и самореализация в мире. Прошлое «вбирается» личностью в свой настоящий способ жизни и свой «склад». Оно не остается оставленным позади реальным пространством. Оно становится идеальным и экзистенциальным пространством самой личности. Будущее — в отличие от прошлого — это проективное личностное пространство, образованное способностями ее сознания, воображения, мышления, мотивации достижений и притязаниями. Сколько жизненных сил, жизненных умений, способностей чувствовать, мыслить и осознавать личность вобрала из всех этапов своего прошлого в свое настоящее «я» и его отношения с миром, сколько проективного, конструктивного времени—пространства она способна охватить как свое будущее и сколь разумен и обоснован этот перспективный охват, масштаб, столь и сильна пружина личностного времени, движущая ее в это будущее. Проекция в будущее есть опора на реальное пространство — состояние настоящей жизни, обеспеченное механизмами самой личности. От прошлого движение жизни в основном идет к настоящему, в настоящем же личностью осуществляется реверсия времени — оно идет от настоящего к будущему (как бы следуя привычному для нас ходу времени) и — одновременно — от будущего к настоящему. Здесь применим открытый С. Л. Рубинштейном в отношении связи сознания и деятельности принцип специфичности времени жизни каждой данной личности: особенность каждого типа личности в том, как она конструирует время—пространство своей жизни своим сознанием, активностью, переживаниями и... душой. Гегель видит эти движущие силы, но считает, что их проявление зависит от человека — «силы человеческой души, которые человек, именно потому, что он человек, должен признавать и которым он должен давать проявиться и развиваться в себе» [39, с. 224]. Ниже попробуем конкретизировать это понятие с наших научных позиций.

Развитие личности в жизненном пути носит, таким образом, типологический характер, как и сам способ ее жизни. Если следовать самой первоначальной (в цикле наших исследований) типологии В. И. Ковалева, то развитие функционального типа личности (активно-ситуативного) может достигать в краткий период максимального уровня, а характер его активности адекватен масштабу задач или ситуации, которая разрешается им продуктивно по внешним и внутренним критериям. Происходит достижение адекватного ее типу (индивидуальности) совмещения во времени способа самореализации, объективации в данный период жизни и развития (по С. Л. Рубинштейну). Таким образом, достижение зрелости осуществляется быстрым путем при совмещении оптимального функционального самовыражения и «присвоения» его результата как своего оптимального способа, т. е. развития.

Развитие пролонгированно-пассивного типа может носить, в соответствии с соображениями Юнга и Кольберга, действительно, преимущественно интеллектуальный характер, но не обязательно «вести за собой» нравственное развитие. Но, как показало исследование Т. Н. Березиной, наиболее интеллектуально развитый, т. е. творческий тип самореализуется как экстраверт или интроверт в межличностном или индивидуальном времени—пространстве. Поэтому первый тип (творческий экстраверт) может развиваться как активно-ситуативный тип. Но при этом для обоих типов необходимо осваивать время—пространство культуры как условие и контекст развития.

Тот тип, который В. И. Ковалев считает творческим (не в обычном смысле, а по критерию овладения временем жизни), может развиваться «по восходящей» (С. Л. Рубинштейн) таким образом, когда Достижение одной ступени развития (ступени, а не этажа) создает внутренние и внешние предпосылки для следующей. Этот тип поэтому может быть максимально независим в своем развитии от содействующих или противодействующих ему обстоятельств.

Не приходится говорить о том, что пассивно-ситуативный тип, зависящий в своем развитии лишь от оптимально сложившейся «случайности» обстоятельств, не имеет внутренней «движущей силы» развития, но, вероятно, избегает и многих противоречий, которые порождаются активностью типов, становящихся субъектами своей жизни.

Развитие личности обеспечивается ее способностью умножать время жизни, достигая при этом подлинности самоосуществления своей индивидуальности в жизни. Понятие подлинности является первым, но не исчерпывающим его содержания аналогом эриксо-новской «зрелости». Эта способность была эмпирически выявлена как внутриличностная детерминация или внешняя детерминация времени личности, различающаяся у разных типов.

За счет чего происходит «умножение» времени жизни? Для одного типа (например, функционального) — это интенсивность жизни, т. е. вмещаемость в ее время бесконечно большего числа свершений, общений, отношений и событий, чем у других людей; равномерная, бедная событиями жизнь вызывает у них чувство скуки. Мы уже ссылались на пример жизни княгини Тенишевой, которая была необыкновенно насыщена самыми разнообразными видами деятельности и творчеством. Для другого типа (например, «созерцателя») умножение времени жизни — это ее глубина, проникновение в научные, духовные, нравственные проблемы. Для третьего типа (творческого) — это масштаб охвата деятельностного духовного времени—пространства культуры.

Жизнь С. Л. Рубинштейна была соизмерена им самим с судьбой науки, философии и одновременно с судьбой самого «малого» и слабого человека, которого он считал своим долгом поддержать и укрепить душевно. Это он делал и в жизни, и в науке, взяв на . себя ответственность за судьбу психологии в страшное сталинское время.

Пассивно-ситуативный тип личности живет сегодняшним днем, обыденной, часто в силу внешних обстоятельств пустой, бедной событиями жизнью, в конце которой ему «нечего» и вспомнить.

Именно поэтому разные типы людей достигают личностной зрелости в разные периоды жизни, одни — в юности, другие — иногда только под старость, а иногда вообще не достигают ее. Поэтому «зрелость» — не данность возраста, а достижение определенного, соответствующего типу личности способа жизни. Это и есть своевременность личности, определяемая уже не как совмещение максимума активности и оптимального ему момента, «события» деятельности, а как нахождение своего способа жизни. Жизнь в таком случае приобретает характер подлинной жизни, т. е. такой, в которой личность максимально для своего типа реализует свою сущность. Можно сказать, что стремление к этой подлинности на неосознаваемом уровне заложено в смысле жизни, о котором люди обычно с трудом говорят, который нелегко сформулировать и осознать.

Однако именно из этого соотношения — самого глобального и кардинального для личности, складывается ее переживание времени. Как выше говорилось — оно связано со смыслами, но не в обычном их тривиальном понимании, а в том, которое следует из соотношения «своевременности—несвоевременности», подлинности — неподлинности самой жизни. Известно, что самосознание — это в том числе познание самого себя. Но иногда человек, наконец с трудом овладев рефлексией, научившись вести диалог с собой, составив представление о том, каков он на самом деле, начинает чувствовать (и даже отдавать себе отчет), что он жил до сих пор не своей жизнью, не знал, что он есть, на что способен, как должен был поступать, выбирать, отвергать, настаивать. Это дает ему чувство неудовлетворенности, сознание потерянного времени жизни. Такие переживания не связаны с событиями жизни — тяжелыми, негативными или радостными. Но это переживания, основанные на смысле — жизненном осмыслении соотношения себя со своей жизнью. Время расценивается как прожитое зря, пустое, растраченное.

Заниженная самооценка, критическое отношение к себе, тревожность не дают личности пережить подлинность отношения к себе, прочувствовать экзистенциально всю полноту своей личности, что также в итоге ведет к невозможности достижения подлинной жизни, своевременности. Человек сам ограничивает время—пространство своей активности, сковывает себя осторожностью, неверием в свои силы. Приходит сознание, что упущен «шанс», упущен оптимальный момент, период самореализации; личность постоянно сомневается, как ей поступить, в каком направлении идти. Так происходит сужение, сокращение времени самой личностью, которая не в силах преодолеть свои сомнения.

Эти личностные особенности и проявляются в наличии способности определять время или подчиняться внешне задаваемому времени.

Определение, детерминация времени субъектом связана с ответственностью. Последняя прежде всего есть способность идеально-личностно очертить пространство активности, которое может удерживаться личностью на протяжении определенного времени. Здесь мы имеем дело с типом, который сам ставит себе срок завершения деятельности, данного важного дела. Возможно, что в этом контуре времени он будет действовать ритмично, равномерно. Возможно, что в соответствии со своим типом он будет «долго запрягать, но быстро ехать», т. е. он отведет время на «раскачивание», которое даст ему возможность сконцентрировать все силы своего интеллекта, чувства в один момент («дефицита») и достигнуть успеха.

Но тип личности, ставящий себе срок (согласно типологии Н. Ю. Григоровской), в конечном итоге также в определенном смысле страдает самоограничением. Эта способность хороша для достижения определенной цели деятельности, для ее планирования. Но когда речь идет о деле жизни, о взаимоотношениях с людьми, способность ставить сроки оборачивается свободой внутри контура времени, но «разрезанием» его непрерывности, продленности в будущее за его пределы. «Окончание» чревато отсутствием связи с будущим, особенно если оно сопровождается успокаивающей и расслабляющей удовлетворенностью. Полностью реализовавшись на короткой дистанции, личность уже не может продолжить свой бег на длинную, долгую. Поэтому ответственность — это не только организация времени деятельности, ответственность — жизненная способность личности удерживать контроль за собой и всем происходящим, видеть скрытые стороны жизни, обнаруживающие себя в «последствиях», быть субъектом своей жизни и организатором жизни других людей.

Нужно сказать, что подробнее организация времени деятельности, выбор режима «дефицита» или «лимита» должна быть соотнесена личностью с масштабом организации времени жизни в целом, продумана ее стратегия с учетом своей ритмики, флуктуации. Если такая стратегия строится, личность берет на себя ответственность уже не только за данное дело (к сроку), а выстраивает перспективу связи разных дел, деяний, поступков в длительном временном масштабе.

Типу личности, привязанному к сроку (заданному извне или самим субъектом), присуще то «нетерпение сердца», о котором написал свой блестящий роман Цвейг. Стремление совершить поступок, сделать дело «подстегивается» нетерпением — особым, на наш взгляд, темпоральным переживанием. Оно, как справедливо отмечает Н. Ю. Григоровская, взрываясь скоротечной эмоцией, не дает личности охватить своим переживанием всю полноту возможностей данного времени, продлить мгновение, приостановить его. Это тоже не подлинность, но в данном случае не жизни, а чувства, которая объективно лишает личность полноты переживания смысла.

Тип, обладающий временной перспективой, т. е. личность в буквальном смысле слова проективная, движется своей мыслью и волей из настоящего, осуществляя реверсию времени. Она продлевает настоящее, вбирая в него будущее. Она расширяет свое настоящее время, сегодня живя одновременно будущим. Однако и для нее справедлива закономерность, согласно которой масштаб охватываемого одновременно времени должен быть пропорционален. возможности его переживания и реального действия в нем. Эти модальности должны быть пропорциональны друг другу, во- первых, и поддерживать одна другую, во-вторых.

Однако гармония, пропорциональность сознания, переживания и активности устанавливается у разных типов в разных масштабах времени (ситуативном или пролонгированном) и при разной ведущей роли одной из модальностей. Если пролонгированный тип оказывается в дефиците времени, т. е. не только не в своей временной размерности, но и в ее жестком варианте, его переживания блокируют его способность действовать. Нарушение пропорциональности ограничивает способность к организации деятельности.

Сказанное позволяет понять, что существует сложная цепь взаимосвязей личности и ее жизни, которая в свою очередь влияет на удовлетворенность—неудовлетворенность личности, связанную с мерой переживания подлинности своей жизни. Удовлетворенность—неудовлетворенность складывается из функциональных возможностей данного типа личности, из характера связи осознания, переживания времени и его практической организации в деятельности, в общении. Тип личности влияет на способ, которым она включается в отдельные жизненные ситуации, задачи деятельности, общения. В свою очередь последние объективно складываются более или менее удачно для человека. Соотношение объективной и субъективной детерминант оказывается гармоничным (если они соответствуют друг другу) или противоречивым. Таким образом, возникает два ряда противоречий — внутриличностных, когда уже изначально негармонична связь сознания, переживания и активности, и между личностной организацией времени и объективными обстоятельствами.

Важно также отметить, что организация времени деятельности это не только и даже не столько организация времени внутри ее пространства-времени, контура, — это «размещение» деятельности в жизненном времени. На первый взгляд, это утверждение кажется парадоксальным, поскольку деятельность как труд в силу социальной необходимости уже «размещена» в нашей жизни, объективно забирая большую часть ее времени. Однако в книге «Стратегия жизни» мы не случайно определили различие между активностью личности и самой деятельностью как ее объективацией. Активность выражает потребность в деятельности, в общении, в познании (и у каждого типа личности мера активности, ее уровень и характер различны). Именно поэтому можно понять различия в способе включения в деятельность и мере активности при ее осуществлении у разных людей. Когда в психологии говорят об отчуждении личности от деятельности, речь идет не о том, что она вообще не работает, не трудится, а о том, что она делает нечто безлично, пассивно.

В связи с этим Л. И. Анцыферовой и нами было внесено уточнение в классическую формулу С. Л. Рубинштейна о развитии личности в деятельности.

Она развивается не в любой деятельности и не при любой степени активности ее осуществления. Активность, как мы установили, проявляется при наличии потребности в деятельности, интересе к деятельности. Исследование Н. А. Растригиной позволило выявить, что потребность принимает форму определенных притязаний (в том числе не только ориентированных на успех или неудачу, как в ее работе, но на место в данной деятельности, на роль ее организации). Но, кроме потребности в активности (в соответствии с ее структурой семантического интеграла), включаются и способности личности, которые, в свою очередь, находятся в определенном соотношении с потребностями и удовлетворенностью. Исследование показало, насколько разнообразны «профили» активности, а тем самым — различны «движущие силы» личности, ее функциональные ресурсы. У одних типов противоречия заложены уже в самой активности, у других — в соотношении активности и деятельности, активности и общения, связанного с деятельностью или составляющего основу различных жизненных отношений личности.

Развитие личности осуществляется не только в сензитивные, критические или определенные возрастные периоды, оно, реализуясь через разрешение противоречий внутреннего и внешнего, которые однозначно не связаны с возрастными, сенситивными или критическими периодами, этапами. В такой формулировке принцип развития звучит достаточно абстрактно, реально личность оказывается «соизмеримой—несоизмеримой» с жизненными противоречиями, которые принимаются ею, определяются ею как жизненная проблема. Противоречие может существовать в самой личности и заключаться, например, в дефиците ее желаний по отношению к возможностям. Это противоречие, связанное с дефицитом «движущих сил», ресурсов личности.

Другие противоречия возникают в силу несоответствия характера ее активности и деятельности, способа самовыражения и необходимости, связанной с объективацией, самореализацией. Первые противоречия с большим трудом поддаются осознанию.

Осознание противоречия предполагает его верификацию как проблемы, т. е. ограничение его сторон, его сути. Мы ищем причины наших неудач или трудностей в отношениях к нам других людей, в сложившихся обстоятельствах. Что выбрать в качестве основы решения проблемы — свою собственную волю, активность, направив их на изменение ситуации, или выждать, пока сгладится ее острота, дать проявиться негативному отношению или сделать вид, что его не замечаем, игнорировать его внутренне? Так мы интуитивно ищем контуры проблемы, соотношение в ней зависящих и не зависящих от нас обстоятельств. Каждое противоречие, прежде чем превратиться в нашу проблему, проходит через наши принципы, прежде всего нравственные. Они придают ему определенность, очерчивая контуры несоответствия, зону несоответствия в ценностном измерении. Но рефлексивная работа не всегда поддерживается и стимулируется переживанием. Переживание продлевает противоречия во времени, втягивая нашу личность целиком в его «клинч», не давая возможности «взглянуть» на него разумно, рационально.

Противоречия, будучи превращены в проблему, приобретают идеальную временную форму («идеальный объект»), принадлежат к идеальному внутреннему времени и в этом времени оформляются в некоторый его «квант» — временную размерность. В таком виде они приобретают пролонгированный характер, который резко отличается от пролонгированности, придаваемой переживаниями. Во временной квант проблема может трансформироваться одновременно с течением мыслительного процесса, пока личность сохраняет ее в неразрешенном состоянии, она «удерживается» на осознанном и неосознаваемом (интуитивном) интеллектуальном уровне. В оптимальном случае переживания поддерживают его в актуальном состоянии. Проблема не принадлежит к «сегодня» или «вчера», она не имеет таких измерений. Она «удерживается» своей личностной значимостью, ее смыслом для личности, продолжая оставаться актуальной («сегодняшней») ровно столько, сколько смысла в нее вкладывает (приписывает ей) личность. Но ее временная специфика как проблемы заключается в том, что, подставляя любые конкретные значения, личность может менять местами сами переживания и вводить новые, взятые из любого времени и пространства. Это «вращение» переменных, их позиций, значений осуществляется внутри того «кванта» времени, в который оформлена проблема. Очевидно, чем более свободным во времени, располагающим независимостью к раз установленному соотношению является тип личности, тем большее число вариантов и соотношений он может позволить себе при ее решении.

Допустим, что мы искали причину нашей проблемы в негативном отношении других людей, но неожиданно «приходит в голову» мысль, что мы сами причина этого отношения, что люди обижены невниманием, невыполненным обещанием. Проблема поворачивается «другой стороной». Множество «если» выражают свободу перестановки переменных в сознании в процессе преобразования проблемы. Некоторые данные, значения извлекаются мышлением из реального времени и пространства жизненных поступков и событий, поскольку основные личностные проблемы — это проблемы жизни. Одна совершенно незначительная сама по себе ситуация, слово, взгляд могут оказаться «ключом» в реконструкции проблемы, ведущей к ее решению.

Что же есть в таком случае само решение? Мы согласны с теоретиками гештальтпсихологии в том, что это оптимальная для субъекта композиция, т. е. гештальт. Но мы не можем взять ни из одной теории мышления ни одного удовлетворительного для объяснения решения критерия. Таковым является только критерий ценностного времени: превращение составляющих проблемы в композицию сопровождается особым личностным временным состоянием, которое связано с превращением времени-неопределенности в ценностное время. Ценностное время — это новые возможности, умноженные в результате разрешения проблемы и снятия противоречий, которые не имели до сих пор ни личность, ни объективное положение вещей. Это новый гештальт (или композиция), дающий новое качество, обозначающее развитие личности.

Если не иметь в виду множество частных жизненных задач, которые мы решаем и для решения которых применим социальный и жизненный опыт, чужой пример, стереотипы и т. д., то жизненные личностные проблемы, как правило, оригинальны. Поэтому решение их достигается при наличии жизненной и личностной зрелости и одновременно повышает ее уровень.

Ценностное время — это время, релевантное такому типу личности, организация времени которого как особой системы включает активность темпорального отношения. Оно возникает при оптимизации всей системы как целого за счет особого отношения ко времени и эквивалентно самосовершенствованию личности. Если рассмотреть особенности первого типа (по Н. Ю. Григоровской) с последовательностью актов во времени, то можно предположить, что ему трудно разрешать противоречия, поскольку он своей тем-пераментальной структурой больше предрасположен к решению локальных задач, в которых противоречия сосредоточены в одном масштабе времени и пространства. Ему трудно удержать проблему в состоянии неопределенности длительное время, поскольку он каждый раз будет стремиться к «сроку», к завершению (по типологии Л. Ю. Кублицкине — это нормативный тип).

Второй тип, напротив, располагая «веером» вариантов, возможностей во времени, будет иметь перед собой все «проблемное пространство» (все противоречия) и не будет ограничивать себя сроками. Но, как показали исследования М. И. Воловиковой, слишком большое число вариантов, переменных и их значений приводит к легкости манипулирования ими в сознании, а тем самым может препятствовать остроте осознания и глубине решения. Свобода этого типа чревата поверхностностью, поэтому любая оптимизация системы требует от личности разработки особых, не присущих ей имманентно, компенсирующих ее ограничения способов. Мы считаем, что эти способы есть жизненные умения личности, содержащие ее ценностное время. К сожалению, у большинства людей так слабо развита рефлексия, что осуществить познание, осознание, рефлексию своей личной организации времени, не зная ее признаков, критериев, практически невозможно. Л. Ю. Кублицкине установила, что даже рефлексивный образ своего способа действия во времени неадекватен, нечеток, противоречив, хотя деятельность во времени требует его осознания. Тем более трудно понять свои темпоральные отношения, их ограничения в решении проблем, поэтому, как правило, они познаются и преодолеваются только в ходе самого решения, а не заранее.

Привычка рассматривать любой результат только с точки зрения его внешнего значения (социального, деятельностного) привела к тому, что не рассматривались его субъективные последствия. Не только в сознании, в когнитивной сфере откладываются схемы, алгоритмы удачного способа решения, а в самой личности происходят превращения, которые расширяют ценностное время и увеличивают степень личностной зрелости. Можно с определенной долей условности сформулировать принцип, согласно которому оптимальные решения жизненных проблем имеют своим следствием расширение ценностного личностного времени, т. е. развитие личности, возрастание степени ее зрелости.

Почему же возможны удачные, оптимальные решения, несмотря на темпоральные ограничения, «шоры» большинства типов? Именно в силу того, что это жизненные решения, в которых выступают в качестве «подсказки» удачно сложившиеся обстоятельства, другие люди, соучаствующие в проблемной ситуации, наконец, само время жизни. Темпоральные особенности типа толкают его на то, чтобы «проскочить» своими переживаниями проблему или превратить ее в частную задачу, отложив решение проблемы на будущее, всячески оттягивая его,' но жизненная ситуация и участвующие в ней люди, вопреки ему, увеличивают остроту противоречия, сужают «поле», увеличивая напряженность в нем (по К. Левину), что оказывается внешним давлением, превращающимся затем в собственный дополнительный мотив личности.

  • 1 Мы уже ссылались, но еще раз вернемся к прекрасному примеру «стратегии» Каренина, описанной в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина». Будучи человеком ритмичным, функциональным, по-видимому, обязательным в решениях к внешнему или внутреннему сроку, он, с одной стороны, превращает семейную проблему в задачи «объяснений» с Анной, а затем, не получив даже их решения, откладывает, как пишет Толстой, «свою проблему в самый долгий ящик».

Разрешение проблемы даст личности удовлетворенность, а с ней — «новое дыхание», ощущение открывшейся жизненной перспективы, которая закрывалась назревшей, но не разрешимой проблемой. Способность осуществить себя соответственно своей сущности в достигнутом решении проблемы есть умножение ценностного времени личности.

Способность быть собой, подтверждать и осуществлять свое «Я», в свою очередь, связана с тем контуром времени—пространства жизни, которое личностно определено. Это и есть ответственность. Именно она придает особую значимость, актуальность личностным проблемам. Мы испытываем трудности в том времени—пространстве жизни («поле», выражаясь терминами К. Левина), которое считаем своим, которое считаем пропорциональным своей личности. Ни одна из целей будущего не достигалась бы, если бы мы не испытывали ответственность за ее достижение, используя активность для преодолении противоречий. Ни одно последствие содеянного не волновало бы нас, если бы мы не «взяли» на себя, очертив его, круг действия множества целей, причин и их последствий.

У разных типов, как мы установили ранее, преобладает либо инициатива (свобода), либо ответственность. Свобода (в таком случае) сродни игре «без правил», в которой личность легко сменяет варианты, составляющие способы решений, не утруждая себя ограничениями, но и не вкладывая целиком самое себя в данный момент. Такая свобода, с точки зрения личностного времени, не всегда обеспечивает обратную связь с развитием, зрелостью личности, с умножением ценностного времени. Она, как игра, обладает «способностью» втягивать личность в свою азартную протяженность, но при невозможности остановиться, завершить. Личность теряет самостоятельность, самодостаточность. Преобладание одной ответственности тоже чревато регрессом. Чрезмерная ответственность умножает проблемы, для решения которых слабы ресурсы активности, свобода вариаций, допущения неопределенности. Ответственность, не пропорциональная личности, «разрезает» время жизни, ставя точки, в которых нужно резюмировать, подводить итоги. Время становится таким, которое присуще первому типу (по Н. Ю. Гри-горовской): только достигнув одного «срока», этапа, можно двигаться дальше. Личности не хватает свободы, чтобы охватить больший масштаб пространства жизни своей ответственностью.

Но в принципе оптимальная ответственность является установленной личностью пропорцией времени—пространства, охваченного ее гарантией, «объявленного ею своим, адекватным ее силам и возможностям ресурсом». В ответственности, как в механизме, заключена двойная детерминация: владение своими силами, способностями, ресурсами, возможностями дает личности масштаб, простор времени—пространства жизни, который она может охватить, «присвоить», в котором она гарантирует возможность, реализовать себя. А от величины этого масштаба зависит — по принципу обратной связи — степень уверенности в себе и ...свобода (гибкость, стратегичность) распоряжения своими способностями. Поэтому ответственность это высший уровень организации самой личности и одновременно ее жизненная проекция.

По предварительным данным исследования Е. Н. Пащенко, представление об ответственности в разных менталитетах (российском и французском) связывается с разными реалиями. Французы связывают ответственность с личностной зрелостью, т. е. развитием; русские — с социальным условиями, с институтами, обладающими правом привлекать к ответственности. Но это различие не абсолютно, поскольку оно связано с психосоциальными особенностями развития личности в разных обществах.

Классический вопрос, может ли личность нести ответственность за поступки, последствий которых она не предвидела, должен быть переведен из плана взаимосвязи личностного и правового в собственно личностный. Может ли личность отвечать за собственные поступки, независимо от ее прогнозирующей способности? Зрелость личности заключается в том, что она охватывает своей ответственностью все настоящее и будущее своего поведения, независимо от страха наказания и соответствующих социальных институтов. Она поступает определенным образом, чтобы достичь определенных ею целей, осознавая их последствия.

Ответственность выражает меру владения собой, своими ресурсами, возможностями—ограничениями, своим внутренним отношением к времени (как готовностью, как внутренней концентрацией, как стратегией организации времени) и способом реализации этой меры в действительности.

Реально свобода обеспечивается ответственностью как силой, придаваемой личности взятым на себя в жизни, тем, что она может реально гарантировать, т. е. осуществить своими силами (силами ума, желания, способностей), «силами, которые сами по себе субстанциональны, силами, которые именно потому, что они заключают в себе истинное содержание человеческого существования, и остаются также тем, что движет действиями человека и что в конце концов осуществляет себя» [39, с. 225]. Ответственность есть более или менее выраженная у разных людей потребность не только в использовании своих способностей (ума, воли, чувств), но личностное проецирование, очерчивание границ жизненного пространства—времени их применения и их эффективности.

Таким образом, специфика личностной организации времени — это прежде всего характер (и проблема) ее движущих сил, ресурсов, обеспечивающих ее жизненное движение и развитие. Если эти ресурсы низки и личность, не видя своей проблемы, их не может умножить, она не развивается и тем самым не расширяет время своей жизни, а использует его ценность.

Личностная организация времени включает отношение к нему, определенное нами как способ самовыражения (последовательный и» ритм», дивергентный или ...свободный в смысле абсолютной субъективной детерминации). Если один тип однообразно организован сроками, двигаясь от одного момента к другому, то другой нетерпим к однообразию и монотонности, гибок, виртуозен, способен к жизненной игре. Он может сочетать интенсивность во времени и экстенсивность в пространстве, т. к. его вариабельность — это множество одновременных событий, явлений, людей. Его жизнь, соответственно типу, должна быть богата, разнообразна, но не обязательна. Поэтому он (по типологии Л. Ю. Кублицкине) не выбирает заданный режим, определенный срок, потому что он хочет определить его сам. Определит ли он его, зависит от меры его ответственности, степени зрелости. Третий тип способен к экспромту, ему присуще чувство необычного, он сензитивен ко всему новому. Это творческий тип (по Т. Н. Березиной), который предполагает свободу самовыражения.

Но, кроме характеристики личностного времени как жизненного движения, существует форма организации времени жизни, которая, на первый взгляд, носит строго статический характер — это жизненное отношение личности. После появления концепции отношений В. Н. Мясищева она не была должным образом осмыслена и присвоена психологической наукой, несмотря на наличие множества ссылок на его имя. Единственная и очень продуктивная попытка ее концептуального освоения была предпринята Е. Б. Старо-войтенко, разработавшей теорию жизненных отношений личности.

Отношения — это экзистенциальная «ткань» жизни личности, ее временно-пространственная архитектоника. Отношения — это не только субъективное выражение мыслей и чувств личности к чему-либо или кому-либо (привязанность, ненависть, любовь). В отношениях личность не просто самовыражается, объективизируется, самореализуется, осуществляет себя. Личность — не субстанция, но и не только проекция, она расположена в реально-идеальном пространстве—времени жизни своими отношениями, которые, по определению, не имеют границы между внутренним и внешним. Они и субъективны, и объективны в том смысле, в котором объективна жизнь.

Понятнее и объяснимее кажутся отношения как взаимоотношения между людьми, о которых в жизни говорят как о сложных, конфликтных, или дружеских, партнерских. В структуру отношения вбирается очень много составляющих — и субъективное отношение к человеку (эмпатия, уважение), и намерения, вытекающие из его объективной и субъективно признаваемой роли в нашей жизни (использования, воспитания, союза), и наше поведение, поступки, выражающие наше отношение и устанавливающие консенсус между нашим к нему и его к нам отношениями.

Но отношения проявляются не только к людям, но и к деятельности, познанию, ко всему, что становится принципиально важным в жизни человека. Отношения личности — это ценностная временно-пространственная устойчивая архитектоника ее жизни.

Отношения — во временном аспекте — особым образом связывают прошлое, настоящее и будущее. Они пролонгированы и в этом смысле интегрируют во времени прошлое и настоящее, составляя не прогнозируемую, а проецируемую личностью реалию ее будущего. Статику им придает определенность их «сюжетов» или субъектов (наша семья, дети, супруги, родители, друзья и т. д.), а ценность — наши потребности, значимость их для нас и наша индивидуальность. Динамику отношениям придает активность или взаимодействие с сюжетом — субъектом отношений.

Отношения во временном аспекте — это самовыражение личности, которое, как показала Н. Ю. Григоровская, содержит определенную темпоральную «размерность» (циклично-ритмичную последовательность, диахроничность или такую детерминацию субъектом, которая представляет его готовность ко всему). Во всех случаях, у всех типов способ самовыражения представляет предпосылку самореализации. Во всех жизненных отношениях каждого типа личности, в его самореализации, объективации так или иначе неизбежно проявляется темпоральная характеристика способа самовыражения. Как она проявляется — задача следующего исследования. Но предварительно можно сказать, что один тип придерживается заданности отношений, следует их формальным критериям (ролевым, правовым), другой — легок и необязателен, но гибок в своих отношениях, может удерживать множество отношений с людьми. Третий стремится творить небывалые идеальные отношения, но может столкнуться на этом пути со множеством противоречий.

Развитие личности проявляется в способности интегрировать их том числе и иерархически) в динамике жизни, соответственно своему типу личности, «Я-концепции». В зависимости от степени их интегрированности время жизни становится более парциально разделенным на сферы (подобно свободному и необходимому времени) действия — личная жизнь, светская (как сейчас выражаются, «клубная»), деловая и «кухня, дети, церковь» ( Kliche , Kinder , Kirche ) — у женщин.

Для нас важен внутренний стержень этих отношений, каковым может стать ответственность, реализуемая во всех отношениях, принципиальность и т. д., а также вышеупомянутый способ их построения личностью. Пользуясь аналогиями, можно сказать, что отношения с людьми могут быть подобны узкой извилистой тропинке или качающемуся над пропастью мостику, в них тесно обоим, и один неверный шаг или слово приводит к ломке, разрыву. Столь же узким, ограниченным может быть отношение к образованию, к своей работе и социальной роли. Другие отношения подобны просторному изящному мосту, где есть место и сойтись, и разойтись, и объединиться, и поспорить. Он просторен для подлинности проявлений обоих субъектов, для разрешения возникающих проблем, для духовного и делового партнерства. Отношения творческого типа могут быть неустойчивы при всей их необычности, оригинальности. Статичность отношений во времени жизни, их привязанность иногда приходит в противоречие с развитием этих отношений и самой личности. Неспособность матери перейти на другую роль по отношению к взрослой дочери, сыну ведет к стремлению законсервировать не только эти отношения, но и себя только в одном-единственном проявлении, неспособность найти в себе новые личностные качества, нежелание принять участие в собственных проблемах.

Исследование Т. Н. Березиной обнаружило, что для различающихся типов творческих личностей (интро- и экстраверта) различно время—пространство творчества. Для одного это внутренний, для другого — социальный мир. Можно предположить, что первый с годами становится большим консерватором, будучи замкнут в своем интеллектуальном пространстве, а второй, имея большое разнообразие отношений более творческого характера, способен к развитию. Однако приходится учитывать характер социального воздействия на отношения второго типа, который, даже будучи творческой личностью, оказывается ограничен в своем развитии собственным конформизмом, принятием узких стандартных социальных норм и отношений, тогда как интровертированный тип на этом фоне остается свободным индивидуалистом, индивидуальностью.

Здесь стоит сделать небольшие замечания по поводу соотношения творчества и развития личности вообще, которые часто воспринимаются как тождество. По-видимому, правомерен тот же принцип, который был высказан относительно развития личности в деятельности, в труде. В социуме происходит то же отчуждение от личности ее творчества, что и в любом другом простом труде. Личность творит по законам социальных норм, ожиданий, стереотипов и вырабатывает потребительское отношение к своему творчеству (деньги, слава). Иногда это продуктивный для своего времени и времени своей жизни компромисс. Иногда же она не подлинно, ограниченно проявляет себя в своем творчестве, лишь эксплуатируя свой талант, но не развивая его и тем самым не развиваясь сама.

Развитие личности возможно, если она развивает в себе потребность в определенном способе использования своих способностей и овладевает этим способом, в состоянии его отстоять. Это и есть ее ответственность за свое творчество, за себя как творца. Здесь ответственность заключается не в признании ошибок или проступков, их последствий, не в охвате масштаба — контура времени—пространства жизни, а в способности устоять, не измениться и не изменить себя, т. е. сохранить качественную определенность своей собственной личности.

Если Э. Эриксон подчеркивал важность удержания идентичности в жизненном движении, сохранения самотождественности в изменении, то, следуя С. Л. Рубинштейну, надо подчеркивать важность самотождественности в функционировании личности, в ее взаимодействии с миром, интегрированность отношений дает ей возможность владения ими, т. е. сохранения их как своих отношений и проявления себя в них.

Представляется, что это относится только к взаимоотношениям с людьми, но, напротив, не к познавательным интересам. Ведь, на первый взгляд, сам предмет познания не может привести к отчуждению познания от субъекта. На самом деле, поскольку личные отношения реализуются в социальном времени и пространстве, иногда социальные нормы приводят к минимизации глубоких личностных познавательных интересов, к прагматизму в приобретении образования. Не абсолютизируя, можно сказать, что приобретаются только «нужные» знания, развивается стремление к использованию готовых рецептов, схем, методик, минимизируется ценность собственного поиска, а вместе с ним и интеллекта, любознательности. Так в системе образования продуцируются компетентные, но узкие специалисты.

Проблема интегрированности отношений есть проблема цельности и зрелости личности, но не гарант ее нравственного развития. Именно поэтому мы дифференцировали с самого начала разные направления развития личности (как индивидуальности, как члена общества и т. д.). Достижение человеком социальной зрелости, социальная активность, как показывает действительность, автоматически не означает (а иногда вообще исключает) ее нравственное, духовное совершенствование; так же как иногда большой ученый, достигший вершин самореализации и творчества, не отличается ни великодушием, ни даже порядочностью в отношениях с людьми.

Только до определенного предела наш анализ времени человеческой жизни и развития личности мог быть абстрагирован от социального времени и самых разных форм его влияния на развитие личности. Как уже говорилось, Б. Г. Ананьев употребил важное понятие «современника», подчеркнув тем самым позитивное соответствие личности своей эпохе. В его же понятии жизненного «старта» легко при желании усмотреть роль благоприятных для ее продуктивности социальных условий — образовательных, экономических. Однако, как мы не раз отмечали, одни типы людей легче находят свое место в социуме, и происходит сложение и даже умножение и социального, и личностного времени. Другие оказываются на благоприятном для интенсификации жизни (но не развития личности) месте. Богатство и разнообразие отношений, событий почти автоматически развивает человека. Есть люди, сами умеющие использовать не только собственные, но и социальные ресурсы, что мы видим на примере использования властью финансовых ресурсов страны. Но обогащение, потребление не эквивалентно развитию личности. Для нее важно включение в социально проблемные пространства, участие в разрешении противоречий, взятие на себя ответственности за эти решения. Нельзя отрицать роли удачно складывающегося ансамбля обстоятельств, роли событий, отношений для развития личности, роли другого человека, как пишет Е. Б. Старовойтенко, — Учителя, мы бы сказали — Друга.

И если говорить о более конкретных масштабах социального времени-пространства, то доказанным в отечественной психологии условием развития личности является наличие общности, характера межличностных отношений, имплицитно предполагающего развитие участвующих субъектов. Присвоение позиции «Мы» расширяет ценностное время личности.

Итак, развитие личности связано с целым рядом разноплановых временных механизмов и временными особенностями типа личности.

К числу первых относится возникновение особого ценностного времени и личностно-ценного времени—пространства жизни, ее отношений, которые обеспечиваются адекватностью и оптимальностью самовыражения и самореализации. Ценностное время личности — это время ее подлинной жизни, единство осознания, переживания и действия, достигающее полноты реализации сущности личности.

С. Л. Рубинштейн отметил наличие двух способов жизни: существования, которое, по нашим данным, связано с детерминацией внешним временем (временем ситуаций, событий, требований деятельности), и самоосуществления, осуществления себя, своей сущности, которое связано с детерминацией времени самим субъектом и внутреннего времени. Это один из кардинальных фактов, впервые выявленных Л. Ю. Кублицкине и подтвержденных в последующих работах данного направления исследований. В первом случае периодизация жизни определяется объективной «логикой»; непрерывность или прерывность времени задается внешними структурами: деятельностью, отношениями и т. д. Во втором случае личность выступает как субъект жизненного пути: ей свойственно сознание своих временных жизненных последовательностей и одно-временностей, которые носят и целевой, и причинный, и условно-сослагательный («если») характер, а также построение особой темпоральной формы — стратегии жизни. 'В этой связи возникает вопрос: происходит ли в первом случае развитие личности? А также — свойственна ли такой личности сама способность к организации времени?

Мы предполагаем, что в первом случае, при эмпирическом способе существования возникает два различных варианта жизненного движения. Первый, когда в силу объективно благоприятного хода жизни и объективно удачной, независимо от личности, временной организации ее активности, соотношения способностей, потребностей, характера, притязаний, саморегуляции, удовлетворенности возникает внутренне пропорциональный и пропорциональный внешним условиям способ существования. Сбалансированность внутренних движущих сил, — пропорциональность притязаний и удовлетворенности, дающая личности невысокий, но стабильный временной ресурс — движущую силу, — обеспечивает равномерность ее жизненного движения и относительную устойчивость внутреннего склада — это своего рода «спокойный» тип. Такая личность относится к первому типу (по Н. Ю. Григоровской), т. е. ей свойственна цикличная или поступательная временная последовательность, ритмичность, привязанность к срокам. Развивается ли она? Развивается в пределах оптимального соответствия избранной деятельности или благоприятных (развивающих) обстоятельств последней, в пределах оптимально складывающегося общения (благополучной семьи, хороших друзей и т. д.). Она развивается в пределах, представляемых возрастом, в пределах, представляемых принадлежностью к благополучному социальному слою, сфере, в пределах своей пропорциональности.

Другой вариант способа существования характеризуется отсутствием принципа гармонизации, пропорциональности во времени. Психический склад, притязания, активность не дают личности ресурсов для равномерного движения в жизни, низка мотивация для достижения, высок уровень притязаний, страх неудачи — во всех случаях имеет место временная диспропорциональность, которая придает поведению, жизненным проявлениям стихийный характер. Такой тип неизбежно оказывается в противоречивом соотношении с действительностью. Но в отличие от вышеописанных противоречий и личностного способа их проблематизации и разрешения, ведущего к развитию, его противоречия деструктивны. Либо его деструктируют, дезорганизуют объективные временные требования, либо он фрустрируется, «уходит в защиту», либо он живет в пустом, не присвоенном времени, не наполненном ни разумными действиями, ни позитивными переживаниями. Его переживания носят характер агрессии, тоски или скуки, неудовлетворенности, его сознание пассивно. Этот тип не развивается, а, напротив, вступает на путь необратимого регресса даже при наличии способностей.

Способы осуществления личностью своей сущности в жизни разнообразны, но все они связаны с развитием личности. Гипотетически мы бы выделили несколько типов. Первый определяется наличием у личности ярко выраженных способностей, даже таланта, который становится основной движущей силой ее личности, жизни, ее развития. В способностях заключен временной потенциал, который дает личности ускорение в ее жизненных темпах. Как правило, развитие ее осуществляется в одном, главном направлении, куда влечет ее талант, способности, происходит через творчество в данной сфере. Личность движима своими способностями, талантом. Однако жизненные истории известных людей (если не говорить о выдающихся) свидетельствуют, что жизненная судьба таланта не всегда счастлива. Она часто делится на два периода — сначала период восхождения, проявления, расцвета, затем упадка; или, наоборот, трудности первого этапа, будучи преодолены, приводят к благополучию второго. Условно можно сказать, что здесь сущность личности эквивалентна ее способностям, а развитие происходит в пределах их реализации. Нельзя не заметить, что только огромные таланты, гении могли при этом остаться собой, сохранить свою личность, не пойти на компромисс с потребителями ее таланта. Здесь величие таланта соединилось с величием личности.

Второй тип характеризуется ранним становлением зрелости. Это зрелость не по возрастной периодизации, приведенной Б. Г. Ананьевым вслед за Бромлеем, а по жизненной. Ранняя зрелость (или взросление личности) часто определяется жизненной семейной ситуацией (потеря кормильца в семье ставит на его место сына или дочь, берущих на себя ответственность за судьбу семьи), иногда неблагоприятной или благоприятной (особое отношение в семье к ребенку, сочетание воспитания, образования, самостоятельности приводит к раннему и интенсивному развитию личности). Зрелость в последнем случае связана с гармонией духовного, душевного, интеллектуального развития. Зрелость содержит глобальный временной признак — она дает возможность опережения личностного движения и развития по отношению к ходу и событиям, формам жизни. Фактор опережения и есть временной потенциал личности, проявляющийся в жизни. Личность не только опережает своих сверстников, она опережает социально установленные нормы начала образования, профессиональной деятельности, карьеры (в тридцать лет становятся докторами наук, но не только и не столько за счет способностей, как в первом случае). Личность, включаясь в ту или иную профессию, приобретает своего рода ускорение темпов профессионального и одновременно личностного развития. Человек входит не в узкий профессиональный коридор, а охватывает множество спектров и направлений профессиональной самореализации, улавливает сущностные закономерности данной области, становится лидером ее развития. Здесь и создается личностью свое время—пространство, определяется его архитектоника. Человек сам распределяет время, отданное разнообразным занятиям, за счет чего происходит умножение времени, и можно говорить о своеобразном временном прогрессе.

Можно выделить в особый тип наличие самого по себе оптимального личностного склада, пропорционального характера активности или «наличие своеобразного «таланта жизни», обеспечивающего личности свободу, независимость и видимую легкость способа самореализации. Здесь, не имея в виду идеологического содержания, можно говорить о гармоничной личности, о том, что эта гармоничность даст ей временной ресурс, потенциал, обеспечивающий соответствие внутренней логики внешним обстоятельствам.

Особый тип представляет собой личность, развивающаяся через разрешение противоречий (и внутренних, и между внутренним и внешним, и собственно внешних). Ее зрелость достигается трудным путем разрешения жизненных проблем, на осознание и решение которых уходят жизненные силы. Здесь можно условно говорить о «затратном» механизме развития; эти затраты — не на осуществление деятельности, а на преодоление противоречий, но их разрешение дает возрастание личностных возможностей, личностный рост. Результаты развития превосходят затраты или эквивалентны им, но во всех случаях зрелость достигается через борение и преодоление, а не дается сама собой. Здесь также имеет место продуцирование ценностного личностного времени — оно составляет ее потенциал, возникающий в результате самореализации, а не до нее. Опыт решения противоречий укрепляет личность, дает ей силу и смелость быть собой, следовать в жизни и строить ее в соответствии со своей сущностью.

Но возможные варианты внутри этого типа различаются своим оптимистическим или пессимистическим, нигилистским складом и мироощущением. В одних мы видим печать радости, в других — горечи жизненных побед.

У этого типа можно выделить разные направленности развития — просоциального или индивидуалистического, соответственно, разные пространства — межличностное (общение с людьми) или индивидуальное, разные приоритеты — душевное или духовное развитие, соответственно разные масштабы развития личности.

Вслед за Л. Ю. Кублицкине [70] и Н. Ю. Григоровской [43] можно говорить о типе развития личности, обладающего выраженной способностью к организации времени (в деятельности или в жизни в целом). В ее структуру может входить в разном сочетании и способность к планированию времени (представление о наличии у себя этой способности), и способность к организации деятельности в разных режимах времени, и к координации взаимодействия во времени деятельности с другими людьми (вплоть до руководства ими), и гибкость в оперировании временем, и хорошее чувства ритма (своего, деятельности, жизни в целом), и умение использовать опыт прошлого, и свободное владение своими ресурсами и т. д.

Можно говорить, что у некоторых людей преобладают одни темпоральные способности, а у других — другие.

В целом, резюмируя, можно сказать, что временные потенциалы, дающие ускорение, интенсивность или экстенсивность жизни, придают ей определенный ритм, оптимальный для личности и создаются все более нарастающей способностью личности овладения своими природными психическими возможностями и особенностями, превращением их в ресурсы своей активности, со следующим использованием или сознательным применением своей активности как ресурса самовыражения, как ресурса самореализации в формах жизни, деятельности, общения в их специфическом времени. Чем более зрелым и гармоничным является ряд этих превращений, осуществляемых личностью, тем более зрелой она становится. Зрелость личности предполагает умножение ценностного времени. Но вышеуказанный ряд превращений осуществляется не только и не столько сознательно, на основе рефлексии, но и неосознанно, не только непосредственно, но опосредованно личностными проявлениями, способами объективации в жизни, которые она обобщает на ценностной основе.

Все это дает личности ресурсы жизненного движения, опережения, ускорения и своевременности.

2. Жизненный путь личности и его время 1

Исследование и осмысление нами особенностей организации личностного времени позволяет вернуться к рассмотрению проблемы организации личностью времени ее жизни. В такой формулировке время жизни, на первый взгляд, кажется целиком объективным, в смысле не зависящим от личности временем объективных, событий, ситуаций, причин и обстоятельств. На самом деле время жизни — это производная от взаимодействия личности с вышеназванной объективной реальностью, время жизни — это способ взаимодействия личности с «преднаходимыми» (К. Маркс) ей условиями жизни. В этом понимании жизнь есть то, что сумел сделать сам человек в этих обстоятельствах, в этом социально-историческом времени. Последние создают время—пространство жизненного движения индивидов, живущих в свою эпоху и относящихся к определенным социальным слоям: их привязанность к земле, месту жительства (приземленность), к материальным благам (накопительство и т. д.) или свободу их передвижения, свободу, даваемую образованностью, обеспеченностью, и их уровень, прямо зависящий от совокупности средств, экономящих их время и силы, которые тратятся в борьбе за существование. В этом отношении не все противоречия личной жизни могут быть разрешены личностью, хотя они прямо и жестко ставят пределы ее развитию, образованности и духовности. Хотя X. Томе [112] и считает, что развитые личности в равной мере могут быть сформированы и негативными, и благополучными жизненными условиями, но, на наш взгляд, это касается отдельных личностей. В целом при достаточном уровне материального благосостояния большинство личностей в разных формах получает дополнительное общественное время, а не только доступ к культуре. Именно это время увеличивает пространство и время их жизненных возможностей. Это не просто условия жизни, а благоприятные условия.

Как мы уже отмечали, отдельные личности в силу не зависящих от них жизненных обстоятельств попадают в оптимальные социальные сферы — по семейной принадлежности и преимуществам, по возможностям получения хорошего образования, в силу престижной и продуктивной в данный социальный период профессии они включаются в социально продуктивные структуры.

Жизненное движение этих личностей осуществляется в соответствии с общественным временем, умноженным на личное, в соответствии с принципом прогрессии времени. Жизненное время других людей, не попавших в сферы социального «ускорения», уходит на преодоление жизненной необходимости (причем это не только общественно необходимый труд и его время, но это время необходимости личной жизни малоимущих).

Сегодня десятки тысяч людей вернулись в исторически ранний способ жизни, тратя свое время на выращивание продуктов, купить которые у них нет средств, стали «совместителями» профессионального труда и земледелия или «совместителями» на нескольких рабочих местах, дающих им возможность выжить. Они затрачивают на этот труд уже не только общественно необходимое время, но гораздо большее время и не только личное время — они затрачивают силы, которые отнимают, «вычитают» из своей жизни, которые не восстанавливаются за отсутствием времени отдыха и отсутствием удовлетворенности жизнью. Эти силы могли бы быть потрачены на общение с близкими, на воспитание детей, не говоря о чтении и эстетических впечатлениях. Такие люди автоматически отчуждены от культуры, выброшены из числа духовно развивающихся личностей. Социум готовит для масс, не могущих вырваться на другой уровень жизни, свои сферы, сокращающие время жизни, убивающие силы личности, толкающие на необратимый путь регресса. Это сферы массовой культуры, наркомании, преступности. Личность, не имеющая нравственных сил борьбы с ежедневной жизненной необходимостью, порожденной нуждой, мигрируют в эти сферы как сферы легкой и свободной жизни, расплачиваясь за эту легкость и свободу своей личностью или своей жизнью.

Итак, рассматривая совокупность и разнородность социальных «обстоятельств» личной жизни разных людей, мы не можем не принимать в расчет неравномерность распределения общественно полезного времени между людьми с разными судьбами (путями и способами жизни) и неравномерность их включения в позитивные или негативные сферы пространства жизни, содействующие прогрессу или регрессу личности. Конечно, случается, что закоренелый преступник становится священником или ребенок из нищей семьи становится крупным ученым, но это исключения из правила.

В целом, желая охарактеризовать способ жизни личности в этом социальном аспекте, нужно сказать о цене, которую «платит» личность за этот способ жизни и свое развитие.

Эта цена определяется мерой затраты жизненных сил на преодоление социально неизбежных трудностей. Можно ли назвать эти трудности противоречиями, которые превращаются в жизненную проблему? Мы предполагаем, что нужно говорить именно о социальном качестве жизни, определяющем ее цену для личности, и невозможности разрешить эти трудности, исходя из этого качества.

Подобно тому как существует доказанная нашими исследованиями семантика личностного склада — семантический интеграл, существует семантика жизненных ценностей, включая в последние и ценностное время, и жизненные силы личности [108]. Эта семантика определяет характер времени жизни — его расширение, умножение или сужение и сокращение. Время можно суммировать, умножать и терять. Время, затраченное на непрофессиональный труд, работа только для поддержания жизни, «выживания», существования есть непростительно высокая цена, которую «платит» личность за предельно низкий уровень качества своей жизни. Эта жизнь отнимает у личности силы, которые она могла бы истратить на лучшее, закрывает своей ограниченностью смысл и перспективу, отнимает оптимизм и здоровье.

Другая судьба требует от личности не такой высокой цены, но она «платит» ее за благополучие других людей, за улучшение социальной жизни, а мера затраченного труда определяется личностью добровольно, а не вынужденно. Поэтому, хотя личность не имеет своего досуга, отдыха, она испытывает удовлетворение, поддерживая питающие ее жизненные силы. При огромной нагрузке характер деятельности разнообразен, широк его масштаб и используемые способности (интеллектуальные, нравственные, организационные). Такая личность удовлетворяется не столько использованием способностей для удовлетворения собственных потребностей, но потребностей других людей или своих же, гуманистически ориентированных просоциальных потребностей. Такие люди часто не нуждаются в общественном одобрении и признании, во всяком случае — не зависят от него, они самодостаточны. Их жизнь протекает в межличностном пространстве, относительно свободном от социальной неизбежности, хотя люди, которым они помогают, находятся в том же пространстве необходимости.

Люди, имевшие делом своей жизни судьбу своего народа, судьбу человека в нем — Лев Толстой и Федор Достоевский, Махатма Ганди и Джавахарлал Неру, — были личностями, добровольно соединившими в своей жизни личное и общественное, человеческое, подчинившие первое второму и легко платившие самую высокую цену.

Но личная жизнь, оказывающаяся и объективно, и в силу личностной воли в другом соотношении с социальной при их противоречиях или расходящихся линиях, требует от личности цену за разрешение противоречий, решение которых объективно не зависит от нее. Эта цена также может быть измерена временем: неразрешимые жизненные трудности отнимают жизненные силы и уменьшают ценностное время жизни. Оставаясь неразрешимыми и нерешенными, эти противоречия не могут быть превращены в личностную проблему и сужают сознание личности. Они порождают чувство неудовлетворенности, бессмысленности жизни, скептицизм, а затем — цинизм.

Российская личность сегодня оказалась перед лицом полной социальной неопределенности, не говоря о противоречиях самого разного масштаба и происхождения; необходимое для нормального психического состояния личности соотношение времен — прошлого, настоящего и будущего — сужено до настоящего, прошлый опыт не для каждого оказывается пригодным в новых условиях, а жизненная перспектива, будучи связана с обществом, закрыта или неопределенна. Но для того чтобы жить и действовать, нужна определенность, и если ее нет в окружающей действительности, если каждый шаг в ней — эксперимент с неуправляемыми последствиями, а для каждого нового дня уже не годен опыт вчерашнего, то эту определенность личность может обрести только в самой себе.

Отсутствует концепция современного общества, но при этом более необходима концепция собственной жизни, определение своего собственного способа жизни, его связи с другими людьми, раз-мещенности в социальном, профессиональном пространстве. Люди, привыкшие думать о социуме и в категориях социума, оказались лицом к лицу с проблемами личной жизни без личной или исторической привычки осмыслять эту жизнь, без практики построения личных и межличностных отношений в неорганизованном социальном пространстве.

Способ жизни, которым еще вчера жили миллионы советских людей, был искусственным — в нем была насильственно превзойдена мера общественности, принадлежности личности обществу, и тем самым нарушена мера принадлежности себе, необходимая для полноты своего бытия. Социум развил в личности способности, делающие ее пригодной к общинному, а не к личному способу жизни:

он сумел придать громкость тихим по своей природе личным переживаниям. Из масштабов личностного пространства эмоции были перенесены на площади, усилены микрофонами, насыщены истерической экзальтацией. И стали тусклее, беднее, ограниченнее в личной жизни.

Исторически российский менталитет — совершенно специфический синкрет, сложившийся на перекрестке западной и восточной цивилизаций, всегда обладал огромным надличностным идеалистическим потенциалом, но он обладал и средствами приведения в действие переживаний, верований, мотивации самих людей. Российская культура сохраняла секрет соединения духовного с душевным даже при наличии социального института насилия. Осуществляемая тоталитаризмом деперсонализация лишь на первый взгляд отвечала общинному корню русского характера. На самом деле, вытеснив социальным душевное и духовное, она лишила личность возможности экзистенциально переживать и проживать собственную жизнь. Насильственная идентификация личности с социумом лишила ее «Я-концепции», Эго, эгоцентризма, авторства собственной жизни.

«Отпустив» сегодня не только цены, но и людей, общество предоставило их самим себе, полагая, что психологические ресурсы России столь же неисчерпаемы, как и природные. Но жизнеспособность, дееспособность личности обеспечивается только адекватным ее сущности способом функционирования психики, а не любым. Личность должна восстановить свою самоидентичность, самоценность и одновременно строить, согласно концепции В. Н. Мя-сищева [86], адекватные отношения с другими людьми, обществом. Обе эти задачи взаимосвязаны и должны быть отрефлексированы психологией, до сих пор работавшей с идеальной моделью личности.

Таким образом, социальная детерминация жизни личности имеет разнообразный, разноплановый характер, она и позитивна (отдавая человеку в виде различных общественных средств — технических, научных, информационных и других, общественное время, умножающее время его жизни), и негативна, требуя от него возврата этого времени, иногда в жестких формах определенных видов труда или потери личного времени в силу низкого уровня благосостояния. Может существовать несколько социальных детерминант, влияющих на личную жизнь, они действуют одновременно (иногда умножаясь в своем негативном качестве, иногда погашая друг друга). Социальная детерминация времени личной жизни одновременно вплетена в саму ткань этой жизни, в ее семантику, побуждая личность добровольно эксплуатировать свои жизненные силы и сокращать ценностное время жизни.

Социальная действительность сама имеет и статику (образ жизни, его приметы, поколения, эпоха), и динамику — события, оказывающие непосредственное воздействие и на сознание, и на жизнь масс. События, носящие антигуманистический характер, — войны, атомная и другие катастрофы, фашистские терроры, сталинские лагеря и другие, уносящие миллионы людей, внесли в обыденное сознание мысль о конечности своей жизни не в результате старения, страх неожиданной смерти, страх болезней, страх потери жизненных сил, дееспособности. Люди осознали, что в масштабах общества произошло обесценивание жизни, что она зависит от случайности, легко приносится в жертву. Это значительно подорвало индивидуализм сознания, представление о себе как субъекте своей жизни, придало чувство неуверенности (в завтрашнем дне), постоянно грозящей опасности, беззащитности перед ее лицом.

Привело ли это к осознанию ценности каждого дня своей жизни? На этот вопрос трудно ответить в общей форме, но несомненно, что в жизненную мотивацию было внесено стремление «успеть» сделать сейчас, в настоящем как можно больше практических дел, ушел неторопливый ритм жизнедеятельности века, увеличилась ценность настоящего. Снизилась возможность приобщения к культуре, ограничилось время и свобода духовного развития.

Уровень технического прогресса создал противоречие, о котором выше шла речь, между временем — темпом, скоростями информационно-технических средств и пространств, и индивидуальными возможностями человека. К затрате в процессе труда общественно-необходимого времени, т. е. к проблеме производительности труда, прибавилась проблема человеческой цены этой производительности. Поэтому огромное место начали занимать проблемы оптимальной организации совместной деятельности, т. е. управления функционированием организации любого типа с целью повышения их эффективности. Проблема совместной деятельности имплицитно включает в себя возможность экономии времени за счет оптимальной организации усилий людей, их координации и кооперации и осознания себя субъектом своей жизни.

Кризис российского общества, неустойчивость, нестабильность его современного состояния лишили общественную жизнь и жизненный путь отдельных людей той пролонгированности, перспективности, которая обеспечивается стабильностью, гарантированно-стью бюджета семьи. Жизнь оказалась разбита на короткие отрезки, определяющиеся наличием финансов. Одновременно исчезла профессиональная стабильность, гарантированность определенного уровня жизни в определенных профессиях.

Если в наших первоначальных исследованиях были выделены два ситуативных типа, которые ограничивались «короткими дистанциями» в силу собственно психологических причин — личностной организации времени, то можно предположить, что сегодня и часть личностно-пролонгированных типов перешла в разряд ситуативных — но уже в силу причин социальных. Для лиц, которые по своей личностной организации являются пролонгированными, ситуативность оказывается не только не адекватна, она порождает противоречие между особенностью типа и социально обусловленной, вынужденной ситуативностью его проявлений в жизни. Они не умеют поспевать к внешне заданному сроку, их активность рассчитана на длительный период, будучи внешне прерывиста, каждый раз должна возобновляться заново, с «пустого места».

В этом социальном контексте проблема жизненного пути личности требует ее рассмотрения не как теоретической абстракции, а прежде всего как психосоциальной реальности. Такое рассмотрение возможно на основе осмысления и этого контекста, и реальных типологических особенностей личностной организации времени, выявленных в наших многочисленных исследованиях реальных граждан российского общества. Полученные временные модальности у разных типов — это представление о временных способах его личностной организации, сложившиеся у людей, живущих в нашем обществе в настоящее время. И потому, например, если время изображается одними как круг, замыкающий пространство, или как прямая, с одной стороны — как будто стрела, а с другой — как плато, это, по-видимому, не только выражает особенности образной сферы личности, а глубинную бессознательную интерпретацию своей жизни («белки в колесе» или «пассажира в вагоне»). И вместе с тем реализация психосоциального подхода к жизненному пути личности не означает отказа от теоретизации, моделирования и построений уравнений, но предполагает включение в них принципа реализма. Существует формула: TV = S время, умноженное на скорость, равно расстоянию.

Время как физическая величина независимо от ее разных концептуальных трактовок имеет характеристику скорости, которая, в свою очередь, эквивалентна проходимому расстоянию, т. е. длине пространства. Будучи распространено на жизненный путь человека, это физическое измерение и его формула означают, что с чем большей скоростью «идет» человек по жизни, тем длиннее его жизненный путь. В этой категории измерение превращения количества в качество еще не связано с личностью как таковой, но с ее временными способностями.

Ведущая и наиболее интегральная способность актуализации времени является высшей формой его реконструкции в пространстве жизни. Актуализация времени — это и присвоение общественного времени, и использование в настоящем прошлого опыта, это и использование своих общих и специальных способностей (по принятой в психологии категоризации), и целенаправленное использование своих временных способностей (планирования времени, произвольного ускорения своих психических процессов и действий и т. д.). Актуализация времени сближается с понятием самоактуализирующейся личности А. Маслоу, но это именно жизненная способность личности к интеграции (умножению и даже прогрессии) времен (социального, индивидуального) в пространстве жизненного пути.

Степенью этой интеграции изначально определяется уровень развития личности и тем самым ее жизненная позиция. Последняя, благодаря актуализации времени, обладает тенденцией к ускорению (что возвращает нас к первой простой абстракции скорости и длине жизненного пути). Жизненная позиция определялась нами выше как совокупность основных личностных отношений. Поскольку отношения определены, они относительно устойчивы и пролонгированы. Отношения, первоначально формируясь, затем сами становятся той координатой и даже опорой, которые поддерживает личность. Изменчивости, нестабильности, неопределенности жизни социума противостоит не только личность как таковая, но ее жизненная позиция, состоящая из совокупности определенных отношений. Они придают пролонгированность, позитивную инерцию и тем самым известную устойчивость жизненной позиции личности.

Одновременно жизненную позицию можно сблизить с ананьев-ским понятием «старта»; она является стартовой не в том смысле, что это начало предшествует жизненному движению, являясь его началом, а в том, что в ней, как в стартовой позиции, уже содержится потенциальный уровень, ресурс будущих достижений, первоначальный жизненный «капитал», дающий и впоследствии определяющий способ движения.

Устойчивая определенность личности и ее жизненной позиции, создаваемой комплексом отношений (привязанность, сотрудничество, дружба, семейные ролевые и личностно значимые отношения и т. д.), создает временной потенциал, или ресурс времени.

На протяжении жизненного пути жизненная позиция изменяется: во-первых, в отношении нарастания или убывания ее временного потенциала, во-вторых, в направлении изменения архитектоники, композиции составляющих ее отношений. Потенциал зависит как от объективных обстоятельств — вышеупомянутого включения в социально прогрессивные или регрессивные сферы, от качества жизни, так и от субъективных, прежде всего от равития личности, возможностей ее перехода на новые уровни самореализации и от ее субъективной концепции жизни.

Таким образом, «скорости» жизненного движения личности, «удлиняющие» ее жизнь, в свою очередь убыстряются, замедляются в зависимости от трех личностных способностей.

  1. Актуализации — не зависящего от личности использования социальных и личностных — прошлых — временных ресурсов, а также зависящего от нее оперативного использования своих общих и «специальных» способностей; актуализация образует временной жизненный потенциал личности, достигнутый ею уровень жизненного развития, зрелости, т. е. своего рода «трамплин», входящий в ее жизненную позицию. Так способность к актуализации выступает как жизненный темпоральный ресурс личности или личностное обеспечение ресурсов ее жизненной позиции.
  2. Потенцирования времени, о чем ниже пойдет речь.
  3. Своевременности как своеобразной жизненной стратегично-сти, оперативности, «поворотливости» и «проворности». Здесь мы имеем дело с качественной личностной организацией времени жизни: «скорость» жизненного движения зависит от способности того, кто «идет» или «бежит» (или «летит») по жизни. Но скорость в данном случае не физическая, не психическая, а ценностно-личностная величина. Скорость зависит от актуализации, т. е. от того, насколько личность может суммировать или умножать (или вынуждена вычитать, делить) социальное и культурное время на индивидуальное, индивидуальное время прошлого на настоящее время, а настоящее — на будущее.

Актуализация — произвольная способность личности, но не осознаваемая, не сознательная, не целенаправленная.

В отношениях с теми, за кого мы в жизни отвечали или от кого зависим, мы черпаем жизненные силы, которые составляют наш определенный потенциал. Один тип людей дорожит самими ло себе — очень небольшими по числу, но глубокими жизненными отношениями, готов взять на себя ответственность за «мы», а не только за «я». Другой — напротив — в силу «живости и фикси-рованности на настоящем моменте» приходит к недопониманию разницы между количеством и качеством отношений. Кто бы ни оказался рядом, он одинаково принимает их всех, не делая разницы между человеком, способным на огромную преданность, и просто «проходящим мимо». Актуализация такого типа заключается в том, чтобы тратить, расходовать (деньги, подарки, менять знакомства и т. д.). Третий тип строит не столько отношения с людьми, сколько увлекается предметами (книгами, произведениями искусства и т. д.). Его отношения выражаются в его разнообразных интересах, а он выражается в них, насыщается ими (при отсутствии склонности к овладеванию материальными благами, комфортом).

Разные типы, согласно Д. Кейрси, отличаются тем, что одни более определенны, упорядочены, стабильны сами как личности, другие опираются на стабильность отношений, жизненной позиции, которая, напротив, позволяет им быть более свободными, склонными к экспромту, романтизму и т. д.

Другой осознанной способностью личности является потенцирование времени, его сохранение (или экономия) или умножение. Актуализация в жизненном процессе выступает как способ его реализации на каждом жизненно важном этапе (способ «приходо-вания и расходования»). Актуализация — это не только способность, определяющая жизненную позицию, но и особенность, проявляющаяся на протяжении жизни, т. е. ее линии. Личность в каждый данный отрезок жизни умножает разные времена, но не раз и навсегда. Именно поэтому актуализация — жизненная способность.

Выявленная в наших исследованиях особенность внешней и внутренней детерминации времени может быть переформулирована применительно к жизненному пути в виде категории «временного режима». Личность живет либо в свободном, либо установленном (строгом) режиме времени. Свободный временной режим жизни личности образуется в результате успешности личностных усилий человека, степени его «продвинутости», зрелости, адекватности его затрат — его целям, задачам и потребностям. Временной режим, таким образом, оказывается одновременно и характеристикой жизненной позиции (удачной, успешной), и характеристикой жизненной линии. Потенцирование как осознанную потребность можно определить только при учете временного режима. При заданном временном режиме жизни потенцирование превращается, как мы увидим, в манипулирование временем. При свободном режиме возникает осознанная способность личности. Тип, живущий в свободном режиме (с незаданном сроком — по Л. Ю. Кублицкине), имеет возможность осознанного выбора, создавая диахронизм жизненной' линии из «веера направлений» или сочетания многообразия направлений (2-й и 3-й типы по Н. Ю. Григоровской). Тип, живущий в заданном временном режиме (внеличностном или надличностном), постоянно находится под контролем за соблюдением определенных временных норм (времени выполнения операции, процедуры). В этом режиме не требуется перевыполнения нормы, но и недовыполнение недопустимо. Здесь, образно выражаясь, ставятся «временные рамки». Некоторые типы, привыкая к внешнему контролю или проявляя тревожность, сами становятся «контролерами» своей деятельности, обязательными, исполнительными. Функция контроля в условиях заданного режима открывает возможность к манипулированию временем как одной из промежуточных, но недостаточных форм его реализации в жизненном пути. Примеры манипулирования временем деятельности можно видеть в работе О. В. Кузьминой, выделенные ею типы либо ускоряют, любо замедляют темп, скорость в процессе работы, чтобы остаться в заданных сроками режимах. В процедуру манипулирования входят такие операции, как учет, контроль, программирование, моделирование и даже кодирование временного континуума личности, но не его планирование, все эти операции являются синонимами личностной несвободы в процессе временной регуляции. Очень существенно провести различие между объективной и субъективной детерминацией жизненной позиции и внешней или внутренней детерминацией времени. Объективная детерминация жизненной позиции — это социальные факторы, условия и требования, ее образующие, и их личностное выражение. Они влияют на временной потенциал жизненной позиции, но не являются непосредственной внешней временной детерминантой. То же можно сказать по поводу детерминации жизни, исходящей от личности, и ее детерминации времени. Это разные детерминанты, хотя они и связаны. Объективная детерминация жизненной позиции — это социальное происхождение человека, его родители, уровень обеспеченности, образованности, в том числе здоровье, превосходные природные данные, способности. Внешняя детерминация времени — это ее заданный (рассмотренный выше) режим (в больницах, лагерях и на принудительных работах люди живут и по такому режиму).

Таким образом, можно соотнести введенное в исследовании Л. Ю. Кублицкине понятие «режима деятельности» и «внешней или внутренней детерминации времени» жизненного пути. Внешняя детерминация времени создает жесткий режим и ограничивает (или сводит на нет) способность осознанного потенцирования времени. Внутренняя детерминация связана с осознанным потенцированием, овладением временем.

Приспособленность личности к режиму в ее деятельности, профессии ведет к двум основным последовательностям, проявляющимся в жизненном пути. Первая заключается в том, что жизненный путь делится на отрезки, определяемые заданиями, целями и ...заданными сроками деятельности. Даже если реально деятельность, работа не столь значима для личности, она внутренне приспосабливается к жизни «от звонка до звонка», «от получки до получки», «от одного задания к другому». Она переносит темп работы на темп жизни, хотя, повторяюсь, не обязательно видит в работе смысл жизни. Второе следствие — она привыкает внутренне к дроблению жизни на «сроки» и когда — внезапно — между ними образуется «пустое пространство», свободное время, она дезорганизуется, чувствует растерянность, «не находит себе места».

Применительно к этим людям правомерен событийный подход, предложенный Ш. Бюлер [139] и разработанный в отечественной психологии Е. А. Головахой и А. А. Кроником [40]. Они измеряют свою жизнь воскресными днями, свадьбами, разводами, рождением детей и т. д. Для них важны традиции, поскольку традиция дает некоторое чувство пролонгированности в чередовании отрывков жизни, а праздничные события, будучи традиционными, также извне помогают испытать чувство расслабленности, подобное свободе. Такие люди не в состоянии вырваться в идеальное ценностное жизненное пространство, поэтому у них нет осознанной способности потенцирования времени, хотя они способны к его актуализации — умножению социального времени на индивидуальное, индивидуального прошлого на настоящее. Их линию жизненного пути не совсем точно назвать прерывистой, поскольку прерывистость предполагает изменение ее направления (поворотные, по С. Л. Рубинштейну, поступки, моменты, события), т. е. личностно обусловленные изменения. Она является скорее рутинной, монотонной, подобно работе на конвейере. Вспоминается роман Кобо Абэ «Женщина в песках», где задача героини выжить совпадает с лавиной песка, каждый новый день неумолимо обрушивающейся на ее маленький домик. Такая жизнь на выживание, заданная жестокой внешней необходимостью, с одной стороны, ежедневно поглощает жизненные силы человека, связывая их, концентрируя на предельно монотонных делах, не оставляя ему ни грана ценностного времени, с другой — требует от него очень большой адекватности ежедневным делам и задачам, чтобы его силы были им пропорциональны и его не «засыпало песком». Здесь можно напомнить об обсуждавшейся ранее пропорциональности, которая в принципе выражает и обеспечивает соответствие полноте самовыражения личности.

Таким образом, характер жизненной линии определяется соотношением необходимости и свободы в жизни личности в ее изначальной позиции и «режиме» жизни. У последнего типа нет зависимости жизненной линии от личности, личность — «слуга» своей жизни, целиком зависящая от жизненной необходимости.

Прерывистая жизненная линия связана по крайней мере с тремя факторами. Первый — личностная детерминация, исходящая из решения резко изменить жизнь. Потенцирование времени в данном случае проявляется в способности человека принять сознательное решение. Второй фактор связан с не зависящими от личности негативными или позитивными обстоятельствами — смертью близкого человека, его тяжелой болезнью, требующей высвобождения от всех дел для ухода за ним, или браком, появлением детей, когда женщина вынуждена или охотно бросает свою работу (или расторжением брака и изменением ее роли в семье, когда она, напротив, становится единственной кормилицей). При независимости от личности этих обстоятельств, теряя близких, мы теряем и себя и заново начинаем восхождение на жизненную гору, срываясь вниз и снова карабкаясь вверх. Как хорошо сказано героиней одного из романов — «мы избранники, которых на секундочку вырвали из плена тьмы, чтобы совершить нечто полезное». Варианты выражения таких «перегибов» жизненной линии выявлены Т. Н. Березиной в образной сфере личности во всем многообразии позитивных и негативных «интерпретаций» этих перегибов.

Однако следует добавить, что хотя эти «перегибы», «перерывы постепенности» объективны, они совершенно по-разному «перерабатываются» личностью, лишая ее жизненных сил для дальнейшего движения или выявляя ее новый скрытый потенциал и резервы для того, чтобы «начать сначала». Таким образом, потенцирование времени есть сознательное использование личностью своего временного ресурса для произвольного изменения хода жизни, для преодоления ее объективных «прорывов», «перерывов постепенности», т. е. для личностного обеспечения своей «логики» линии жизни при осуществлении ею перемен или возникновении «перегибов».

Третий фактор, влияющий на прерывистость жизненной линии, связан с соответствием—несоответствием активности личности жизненным ситуациям, ее способностью—неспособностью к своевременной самореализации. Здесь начинает обнаруживать свою роль третья способность личности к организации времени жизни — своевременность. Здесь мы снова обращаемся к введенному А. О. Прохоровым понятию необратимой ситуации. Своевременность личности как ее важнейшая жизненная темпоральная способность заключается не только в одном факте совмещения личностью «пика» своей активности и сущностного для ее реализации момента события (по аналогии с классическим выражением «еще рано браться за оружие»). Своевременность в масштабах жизненного пути заключается в своевременности затрат с точки зрения личностных усилий при прохождении наиболее сложных или наиболее решающих участков, поворотных этапов в ее жизни. Лишь для социальных (или политических) функционеров своевременность — это способность оказаться на нужном месте (в социальной иерархии) в нужное для себя время. В других случаях от личности требуется умение работать в правильно, осознанно найденном ею самой временном режиме. Студентам при вступительных экзаменах хорошо известна эта задача — составить пропорцию необходимых для подготовки предмета дней и интенсивности работы в течение каждого дня. Проблема состоит не в том, что студент приходит несвоевременно (опаздывает) на экзамен, а в том, что он не «построил уравнений» своей подготовки. То же происходит с нами, взрослыми, когда задан конечный срок сдачи каких-то важных документов, но довольно сложно предвидеть, сколько времени потребует «волокита» с каждым из них. Несвоевременность приводит к неудаче — провалу на экзамене, невозможности получить квартиру (из-за неоформленных в срок, недостающих документов) и т. д. Так создаются необратимые объективно ситуации. Мы субъективно стремимся сделать их обратимыми, но по существу входим в новую ситуацию.

Здесь мы определим своевременность на короткой «дистанции». Ее сложнее выявить, особенно не имея критериев, на дистанции жизненного пути. Иногда более раннее супружество, рождение детей дает в последующем преимущества («опережение») в профессиональной работе. Иногда наоборот — женщина погружается в быт и не может быть успешна в работе. Есть критерии для своевременности в карьере (образование, выбор профессии, этапы профессионализации, социальные статусы). Например, если человек большую часть жизни проработал сотрудником, то вряд ли он проявит большие способности, слишком поздно став руководителем. Напротив, успешное, своевременное занятие профессиональной позиции дает эффект «ускорения» дальнейшего продвижения в смысле минимизации личностных затрат, усилий. Достаточно случайное или целенаправленное «попадание» человека в нужное время на нужное место дает ему потенциальную возможность «развернуться».

Принципиальная несвоевременность свойственна типу, в принципе не стремящемуся к жизненным достижениям — равнодушному к поражениям или успехам. Тип «игрока» воспроизводит в одном из своих произведений Лермонтов и — бесконечно скрупулезно — Ф. Достоевский в одноименном романе. Увлечение процессом, перепадами успехов, неудач, непринятие всерьез жизни, рассмотрение ее условий как переменных, в которые можно произвольно подставить любое значение, страсть к экспромту, неожиданностям — переносят личность в другое жизненное «виртуальное» измерение.

Напротив, стратегически своевременным является тип личности, который, например, не требуя от общества признания его таланта, не требуя славы, весь свой талант в нужный момент использует со всей данной ему жизненной силой. Так был радикально изменен весь ход Великой Отечественной войны, когда Жуков всю силу своей личности и данной ему власти использовал для применения своего полководческого таланта. Своевременность особо важна во время военных сражений, но она — скрытая пружина и мирной личной жизни.

Для анализа жизненной линии и ее характера (прерывистого или непрерывного) важно, что несвоевременность образует «разрывы», пробелы в жизненной линии, которые требуют «начать все сначала», а ретроспективно выглядят как зря потраченные силы и время (или «упущенное» время). Своевременность обеспечивает поступательную непрерывность жизненной линии и иногда ее восходящий характер.

Прежде чем обратиться к последнему, заметим, что характеристики жизненной линии ортогональны относительно ее пространства. «Веер» жизненных возможностей придает широту, объем жизненному пространству. Прерывность—непрерывность жизненной линии — характеристика, как бы лежащая на ее «плоскости». Наконец, восходящий характер жизненной линии определяется как произведение времени и пространства, как личностная «реконструкция» времени в пространстве, дающая особую творческую актуализацию времени. Восходящий характер жизненной линии придает личности духовность и душевность, но только тогда, когда все ценности переживаются ей, т. е. укоренены на бессознательном, более широко — экзистенциальном уровне. Восходящий характер жизненной линии и самой личности — движение и достижение ею уровня субъектности, акме (по Б. Г. Ананьеву) — связано прежде всего с ролью смысловых ценностей в жизни и ее главного смысла жизни. Но хотя понятие «смысла жизни» всегда связывается с высшим мировоззренческим уровнем сознания личности, оно, как показывает наш теоретический и эмпирический анализ, исследования Т. Н. Березиной и Н. Ю. Григоровской, «питается» и вырастает из бессознательных, более широко, экзистенциальных переживаний жизни.

Было бы большим ограничением свести эту экзистенциальность только к эмоциям, к любым этическим или эстетическим переживаниям, поскольку последние есть научные или художественные абстракции, вырванные из живой ткани экзистенциального мира человека. Только ли это внутренний мир личности? Да, если он вбирает всю чувственную сферу соприкосновений, погружений человека в природу, всю неповторимость душевно-эмоционального единения с другим человеком. Этот мир глубоко индивидуален по существу своему, но он не имеет границы между внешним — че-. ловеческим, и внутренним — культурным. В категориях К. Г. Юнга представление об экзистенциальном ближе всего к понятию архетипа как коллективного бессознательного. Однако экзистенциальность не может быть утоплена в глубинах сознания, исторической памяти человека. Она одновременно и способ его единения с миром. И в этом отношении ближе к истине А. Ф. Лосев в его глубочайшей трактовке древней мифологии не как способности дикаря отделить себя от окружающего, сравнив себя с животными или богами, а лишь как символического способа переживания своего единства, синкретической связи с миром.

Экзистенциализм впервые попытался охватить философским объяснением эту непосредственность индивидуального бытия, но все же не смог соединить онтологический и психологический уровни, как справедливо замечает А. И. Филиппов. Основной дефект персонологии Сартра, заметили бы мы, в том, что он не смог раскрыть всю полноту экзистенциальности. «Обладание психологическим „я", — писал Сартр, — является только знаком личности» [118, с. 148]. Знаковый принцип здесь абсолютно неадекватен, поскольку знак выступает как абстрактный и, более того, локальный способ обозначения чего-либо в действительности. Между знаком и обозначаемым как раз нет никакой непосредственной связи. Экзистенциальность же есть душевно-чувственное воспроизводство, т. е. способ жизни, ее процесс. Не случайно поэтому экзистенциализм не смог выбрать адекватных категорий для обозначения этого уровня и способа бытия человека, употребив только такие, как «тошнота» и т. д. Экзистенциальное — это не телесное, не органическое, не физиологическое — именно на этом уровне впервые происходит преодоление субстанциональности этих форм и через их посредство осуществляется самовыражение, находится способ единения человека с миром. Экзистенциальность не может быть описана в категориях восприятия или деятельности органов чувств так называемой чувственной ступени познания. Это, действительно, чувственная ступень, но не познания, а самой жизни, на которой происходит перевод биологического в природное, поиск своих природных способностей, уже оторванный от потребностей, т. е. свободный. Бессознательное — это иррациональный, но не категори-зованный способ проявления своих природных сил. И в этом смысле в способе воспроизводства своей индивидуальности человек свободен. Экзистенциальность выполняет функцию нового способа соединения всех модальностей бытия человека и поиска способа функционирования, соответствующего этому новому единству. Она соединяет его чувствительность в широком смысле слова с его способностью воображения (непроизвольной образной сферой, игрой) как неким способом дистанцирования от чувственности, отлета от эмпиризма и в этом способе соединения апробирует свою способность чувствования и сочувствования. Тело овладевает языком танца, лицо — языком выражения чувств, слух — языком и, в единстве с телом, ритмом музыки [118]. Бессознательное на своем интуитивном языке резонирует с действительностью, определяя свой собственный чувственный способ связи с ней.

Эксзистенциальность первична исторически и онтогенетически, но она сохраняется у взрослой личности, функционируя способом, типичным для ее национального типа индивидуальности. К. Г. Юнг чрезвычайно глубоко раскрыл действительно существующую полярность западного и восточного типов экзистенциальности и показал преобладание экстравертированности у западной и интровер-тированности у восточной личности. «На Востоке, — писал он, — внутренний человек всегда имел такую твердую власть над внешним человеком, что у мира не было никаких шансов оторвать его от своих внутренних корней, на Западе же внешний человек забрал такую власть, что она заставила его отвернуться от своей сокровенной сущности и глубинного бытия» [135, с. 521]. Полярность же типов заключается в преобладании у западного ценности разума, сознания, а у восточного — именно экзистенциального пласта своего бытия, самоценности личности и ее души. Восточная культура, разработав искусство своих техник, позволила последнему работать с низшими психофизиологическими состояниями и за счет ослабления таким способом силы своего Эго, поднимать вверх уровень коллективного бессознательного, осуществлять самоосвобождение силы духа. Для западного человека главным условием является разумность и вера в Бога, поэтому средством освобождения оказывается институт Церкви и ее «техники». «И Запад, — писал К. Г. Юнг, — несмотря на свою экстраверсию, тоже имеет средство общения с душой и ее запросами; в его распоряжении институт Церкви, который дает выход неизвестной душе» [135]. Самого же человека своими силами религия не научила способам давать выход душевным процессам.

Таким образом, способ самовыражения связан с типом культуры, который обеспечивает преобладание в нем рационального или экзистенциального, иррационального, а также с типом экстра- или интровертированной личности. Скрытый парадокс в юнговской формуле заключается в том, что именно восточный интроверт оказывается менее эгоцентричен в сравнении с западным экстравертом в силу коллективного характера его бессознательного, а также непрерывной работе его души. С. Л. Рубинштейн считал, что первичной абстракцией психической жизни является не чувство «Я», а позиция «Мы», как он прекрасно написал в книге «Человек и мир» — «Республика субъектов».

Но для психологического анализа чрезвычайно важно различение онтогенетического развития экзистенциальности и ее «судьбы», сложившейся у взрослой личности, в том числе в силу не только ее принадлежности к тому или иному этническому типу, но жизненного пути, биографии, в той или иной мере определенной социумом.

Но для обоих аспектов анализа существенно то, насколько определенным оказывается способ самовыражения или, что то же, насколько экзистенциально выраженным является первичное Эго (будь оно более эгоцентрично или коллективно). Экзистенциальность — это не состояние, не пребывание, дление чувственности в ее стихийности, а поиск и нахождение бессознательным индивидуальных «тональностей», «композиций», из которых складывается более выраженный, темпоральный способ интеграции с действительностью. Первичным основанием экзистенциальности становится некоторое доминирующее в ансамбле других («доминанта» — по Ухтомскому) чувство, «интонация» (по Рубинштейну). Это обобщение сходно с интерпретацией, поскольку вовлекает множество самых различных отношенческих, деятельных, поведенческих, событийных, эмоциональных составляющих. Здесь, как позднее в интерпретации, существен анализ природы интеллектуального обобщения, проведенный Б. Ф. Ломовым, и введенное им понятие «меры» [77]. В данном случае, как и в интерпретации, хотя она осуществляется сознанием, основой обобщения может становиться достаточно частная составляющая, одно событие, одно — сильнейшее — впечатление. Здесь нарушается мера, необходимая для полноты теоретического, интеллектуального, научного обобщения и вступает в силу закон доминирования — интенсивности переживания момента субъектом. Бессознательно субъект выбирает как наиболее ценное, желательное (или нежелательное) именно это переживание, создавая тем самым определенную проекцию, интенцию в будущее.

В эссеистской, но очень яркой форме об этом бессознательном «Я» написала Нина Берберова: «Мне с самых ранних лет думалось, — пишет она, — что у каждого человека есть свой no man ' s land (ничейная земля — перевод мой. — А. С.), в котором он сам себе полный хозяин. Видимая для всех жизнь — одна, другая принадлежит только ему одному, и о ней не знает никто... пусть час в день, вечер в неделю или день в месяц он живет этой своей тайной и свободной жизнью...

Эти часы либо что-то дополняют к видимой жизни, либо имеют самостоятельное значение; они могут быть радостью или необходимостью, или привычкой, но для выпрямления какой-то „генеральной линии" они необходимы. Если человек не пользуется этим своим правом или вследствие обстоятельств этого права лишен, он когда-нибудь будет удивлен, узнав, что в жизни не встретил самого себя... В этом no man ' s land люди плачут или пьют, или вспоминают что-нибудь, о чем никому неизвестно, или рассматривают свои босые ноги, или стараются на лысой голове найти новое место для пробора, или листают иллюстрированный журнал... я не знаю, да и не хочу знать... Только не надо думать, что эта другая жизнь, этот no man ' s land есть праздник, а все остальное будни. Не по этой черте происходит деление, оно проходит по линии абсолютной тайны и абсолютной свободы» [21].

Описанное Берберовой является особым временным переживанием одиночества. Но если это и одиночество, то главным в нем оказывается неосознаваемое утверждение идентичности своего «Я». Это утверждение не связано ни с какой-либо напряженной концентрацией на своем «Я», ни, тем более, с рефлексией. Непроизвольная бессознательная активность подобна игре, и ее средствами могут быть как образы, так и чувствования, как движения, так и переживания. Безразлично, в какой форме она осуществляется, поскольку смыслом ее является создание композиции своего лич-ностно-экзистенциального, психического времени—пространства. Душевно-экзистенциальное воспроизводство есть одновременно и внутренняя, и реальная жизнь, но иногда внутренняя осуществляется по поводу, а иногда совершенно безотносительно к реальной.

Как справедливо думает Н. Берберова, здесь человек свободен. И свобода его в отличие от свободы субъекта, личности заключается в свободе проявления себя, свободе утверждения себя, в возможности выбора способа самоидентичности и самовыражения, в свободе от жесткой логики времени в самой экзистенциальности, которая содействует соединению самовыражения с переживанием смысла своей жизни.

С. Л. Рубинштейн раскрыл разнообразную палитру собственно жизненных чувств личности — своеобразных «интерпретаторов», «комментаторов» времени и ценности ее жизни. Но мы не можем не подчеркнуть вслед за И. А. Джидарьян, писавшей о счастье— несчастье как особой модальности российского менталитета, что переживание негативных чувств — неудовлетворенности, разочарования, скуки, злобы и цинизма сокращает, сужает ценностное время и пространство жизни личности. Скептицизм как неприятие жизни всерьез однозначно связан с уходом от ответственности за разрешение ее трудностей и противоречий. Он ставит предел как самореализации личности, так одновременно и предел ее жизненному движению, развитию. Цинизм связан с таким расширением сознания и дозволенности, которое уничтожает нравственное самоограничение и самоконтроль, превращает время жизни в игру без правил. Но свобода игры не дает переживания подлинности жизни и оставляет личность без обратной связи с результатами своих деяний, не дает ей удовлетвориться жизнью. Тем самым расширение сознания ведет к сужению ценности времени жизни и потере ее смысла.

Личность как субъект интерпретирования не художественного произведения, а своей собственной жизни и судьбы в социуме вправе определить, какой контекст, какого масштаба она включит в процесс выработки своего мнения, своего жизненного вывода. Она вправе совершенно произвольно соединять совершенно из разных областей жизни и из разного времени взятые фрагменты, оценки, события, смыслы и факты. Она имеет право в создании композиций интерпретации или целостной концепции исходить из критериев (соображений) престижа, материальной обеспеченности, собственного достоинства. Интерпретационная композиция носит ценностно-смысловой характер [106, 107].

Но в этом отношении положение личности в российском обществе радикально изменилось. Если совсем недавно — предшествующее поколение — должно было в соответствии со своей совестью реализовывать ценности в жизни, то в настоящее время человек может жить и действовать только постольку, поскольку у него есть ценности. Разумеется, ценности различны. Но сейчас личность решает одновременно две задачи — удержать свои ценности, каковы бы ни были они, и одновременно выбрать такое время и место в социальном пространстве, где можно жить и действовать в соответствии со своими ценностями.

Еще недавно динамика личной жизни осуществлялась в контексте социальной статики (консерватизма эпохи застоя). Сегодня личность ищет свою устойчивасть в динамике ежедневно меняющего социума.

Выделение своего «Я» из непосредственной связи с миром достигается интерпретацией, подтверждающей свою идентичность как бессознательно, так и на уровне сознания и самосознания. Достижение идентичности на основе самоинтерпретации осуществляется не только в случае поиска своего «Я» при выделении его из общности, но и при изменении действительности, а также изменениях, связанных с динамикой самого жизненного пути. Сегодня перед взрослой личностью практически заново встает задача определения своей жизненной позиции, идентичности своего «Я» в изменившихся российских условиях. Для сохранения самообладания, дееспособности личность должна заново решать задачу самоидентификации, отвечая на вопросы: «Кто я?», «Что я сегодня способна (могу) делать?», «Чего я хочу?». Эти три модальности С. Л. Рубинштейн использовал для теоретического определения личности. В настоящее время личность должна охватить их своим сознанием и самосознанием, ответив на каждый в отдельности и на все три в единстве. А именно, если я этого хочу, то могу ли я это сделать? Если я могу так поступить, то хочу ли я этого, а поступив так, останусь ли я при этом собой, сохранив свое «Я»? Смысловая связь этих составляющих для разных людей, очевидно, будет различной, и в этом проявится интерпретационная концепция каждого.

Но обособление, определенность, идентичность личности предполагают необходимость поиска ею особенного способа включения в изменяющуюся действительность. Здесь выступает иная функция интерпретации, связанная с самовыражением своего «Я» в условиях стремительно меняющейся действительности.

Если основываться на концепции И. И. Чесноковой, то важнейшим проявлением самосознания можно считать потребность в организации своей жизни, включая в нее все: и взаимоотношения с другими, и занятия, и познание, и деятельность. Личность начинает идентифицировать свою индивидуальность, подтверждать свое «Я» на основе проб жизни, осуществляющихся в реальном времени и пространстве. Рубинштейновская философская антропология открыла путь к определению личности не через абстракцию ее сущности (или структуры), а через способ существования как осуществления себя, своего «Я». Экзистенциальное пространство личности не ограничивается пространством ее тела, а создается ее психологическими проявлениями, осуществлением себя (объективацией — по Д. Н. Узнадзе) во времени и пространстве жизни, а осуществление себя придает жизни смысл.

Таким образом, вскрывается ценностно-интерпретационная связь двух, на первый взгляд казавшихся полярными полюсами или уровнями, способов самовыражения личности — через сознание и экзистенциальность. В экзистенциальности ярче непосредственные позитивно-негативные, эмоциональные модальности ценностей, на уровне сознания определеннее ее конструкты. Ценности выступают не как кванты интерпретаций, а как способы их связей, которые интерпретирует субъект, будь то поступки, слова, события, люди. Экзистенциальность вся интерпретирована, но интуитивно, образно-метафорически, эмоционально-смыслово. Непроизвольная' активность здесь подобна игре, безразлично в какой форме осуществляющейся, но смыслом ее является создание собственной композиции экзистенциально-личностного, психического времени—пространства своей жизни. «Это наша собственная душа, — писал К. Г. Юнг, — которая неустанно трудится, создавая новые духовные формы и духовные силы» [135, с. 495].

Определенность способа самовыражения или, точнее, выраженность нашей личности предполагает четвертую способность интерпретирования — ее постоянную, возобновляющуюся «деятельность», поскольку непрерывно меняются жизненные, социальные ситуации, расстановки сил в них, происходят все новые события, которые требуют от личности определенного ее к ним отношения, поведения.

В целом интерпретация как «работа» сознания, внутреннего мира обеспечивает его целостность, осуществляет абстракцию (или дистанцирование) от бега времени, от давления внешних обстоятельств, достигает единства множественного и противостояния изменению, что и выражается в обобщенном смысле жизни.

Э. Фромм предложил два глубочайших основания дифференциации жизненных типов — «быть» или «иметь».

Способ интерпретации, по нашему мнению, различает разные типы по ряду других оснований.

  1. По субъект-объектному основанию дифференцируется авторская или исполнительская (объектная) позиция в жизни («я создал свою жизнь» или «жизнь сделала меня таким»).
  2. По степени консерватизма или изменчивости. Консервативный тип однажды раз и навсегда осуществляет интерпретацию, содержащую обобщение-вывод («я таков, каков я есть»), которая блокирует способность и потребность в переработке, переосмыслении, реконструировании новых данных и диспозиций. Прогрессивный тип осуществляет проективную, открытую интерпретацию, дающую ее субъекту свободу и возможность осуществления новых интерпретаций и реинтерпретаций. Прогрессивный тип сохраняет гипотетическое отношение к миру, с одной стороны, имея обобщенную позицию для формулировки гипотез, с другой — будучи побуждаем потребностью сознания в их проверке.
  3. По типу связей, на основании которых строится интерпретационное обобщение, в способе интерпретации может доминировать модель жестких причинно-следственных связей, однолинейных, исключающих возможность множественности детерминант, может доминировать модель допущений — своеобразная теория относительности, условности, сослагательности связей (категорией «если» допускается неопределенность, иные возможности, что не исключает определенности самой авторской позиции, а лишь ее готовность к изменениям, неожиданностям).

Интерпретационные координаты, составляющие конструкт внутреннего мира, имеют ценностный характер. По уровню обобщенности итерпретации личности достигают мировоззренческого способа или остаются в пределах узкого обыденного. В первом случае контекстом интерпретаций и обобщений становятся общечеловеческие, во втором — сугубо личностные ценности. Но не означает ли это, что в первом случае интерпретатор перестает быть субъектом, утверждая ценности общечеловеческого масштаба и уровня? Ответ на этот вопрос невозможно получить лишь путем сравнения уровня ценностей, а только анализируя сам способ интерпретации. В этом способе заключено особое соотношение абстрактных общечеловеческих ценностей и реальных конкретных жизненных коллизий. Субъект становится субъектом интерпретирования не потому, что он способен поверхностно, ханжески рассуждать о данной жизненной коллизии на языке высших ценностей и категорий, а потому, что он способен каждый раз дать конструктивный ответ, удовлетворяющее этим принципам решение проблемы.

Соединяясь с конкретными данными, высшие ценности придают им новый смысл, который никак не возникает при поверхностном наложении ценностей на данную дилемму. Мировоззренческими данные категории и ценности оказываются не только по своему общечеловеческому контексту, но потому, что они являются конкретизирующими абстракциями, эти абстракции таковы, что дают возможность субъекту порождать множество конкретных интерпретаций, а точнее, достигать конструктивности в конкретном интерпретировании. Таким образом, ценностно-мировоззренческий уровень сознания выводит субъекта в общечеловеческое, ценностное время—пространство, превращая его внутренний мир из интрапер-сонального в интерперсональный, но тем самым расширение интерпретационного пространства дает его субъекту особую глубину и способность концентрации сознания.

Таким образом, через механизм интерпретации мы раскрываем специфику ценностного времени: это время душевной и духовной бессознательной и сознательной «работы», продуктивность которой (по аналогии с производительностью труда как его основной временной характеристикой) заключается в наполненности жизни личности ценностным смыслом (в превращении ценностей в смыслы жизни) и осуществлении жизни в соответствии с этими смыслами.

Выход в духовное время—пространство, пространство культуры, открывает жизни и самой личности тот высший смысл, который придает ее жизненной линии восходящий характер. Таким образом, определенные характеристики жизненной линии связаны с определенными смысловыми интерпретациями, а восходящая линия — с обретением личностью себя в духовном времени-пространстве, т. е. в высшем смысле жизни.

Первоначально мы рассматривали три структуры, образования жизненного пути — жизненную позицию, линию и перспективу. А смысл жизни оставался некоторой его высшей, выходящей за пределы структурных определений характеристикой.

На основании темпорально-ценностного подхода нам удалось — конечно, в некоторой мере — связать характеристику жизненной линии (имеющей восходящий характер) со смыслом жизни. И только исходя из этого последнего, можно подойти к более глубокому определению жизненной перспективы. Работа В. Ф. Серенковой о способности планирования будущего времени значительно дополнила и расширила существующие представления о психологическом будущем, особенно ограниченные когнитивистским подходом к «измерению» его отдаленности и структурированности. Исследование Т. Н. Березиной открыло серьезнейшую проблему его объяснения, поскольку в нем было обнаружено, что неосознаваемые образы будущего располагаются и вверху, и внизу, и впереди (как это соответствует здравому смыслу), и ...сзади (что ему совершенно противоречит). В. Ф. Серенкова обнаружила, что движение сознания, проекция идет не только от настоящего к будущему (что также кажется очевидным), но и от будущего к настоящему. В целом эти данные прежде всего подтверждают наше объяснение интерпретационной способности сознания и бессознательного к произвольным композициям. В данном случае (у Т. Н. Березиной) композиция выступает как расположение времени (будущего) в образном пространстве, что может быть объяснено как расположение его в смысловом интерпретационном пространстве, т. е. интерпретация будущего как уходящего вверх или вниз по определившемуся смыслу жизни (или уже оставшемуся позади).

Обратная композиция времени имеет графически пространственный характер (в исследовании Т. Н. Березиной) и векторный (в исследовании В. Ф. Серенковой вектор обозначает направление движения личности).

Исходя из чего могут быть объяснены эти данные? Представляется, что нужно совершить коренное преобразование проблемы жизненной перспективы: традиционно предполагается, что она всегда существует и имеет в основном прогрессивное значение. Можно поставить вопрос так: какую роль играет наличие (отсутствие) жизненной перспективы для личности? И тогда можно предположить не только то, что это еще не осуществленная реально, но определенная проективная особенность личности, но и то, что у личности есть потребность иметь эту перспективу; социальная де-привация жизненных условий масс людей, кризисы, коренные или резкие изменения депривируют эту личностную потребность, время—пространство жизни ограничивается настоящим, сегодняшним («здесь и теперь») и тем самым сужается личностное смысловое пространство и время. С одной стороны, всегда акцентировалась ценность настоящего («Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня», « morgen - morgen , nur nicht heute , sagen so die faulen Leute » и т. д.), считалось, что в настоящем закладывается основа будущего. С другой стороны, наличие будущего имело не только смысл продлить жизнь, бытие, не только что-то сделать еще дополнительно, но и улучшить жизнь, изменить ее к лучшему. В проекции будущего для личности всегда был заключен смысл открытой возможности совершенствования. Это и означает, что будущее отвечает потребности личности в самоактуализации, в самосовершенствовании. И нельзя не согласиться с А. Маслоу, что в. таком понимании это ведущий жизненный мотив личности, по своему онтологическому значению он эквивалентен потребности жить, продолжать жить. Какой же механизм самой личности, кроме воздействия социума, депривирует эту потребность?

По-видимому, одно из самых обобщенных жизненных чувств, которое может быть приравнено к направленности личности — оптимизм. Для нас так важен был анализ интерпретационной сущности самого экзистенционального пласта жизни, затем своего бессознательного «Я», потому что именно он, будучи самым непосредственным образом связан с потребностью жить, составляет оптимистическую «тональность» (по С. Л. Рубинштейну), которая составляет «ресурс» личности. Личность может неосознанно «питаться», «держаться» этим ресурсом, даже при неблагополучной жизни (природный оптимизм — как принято говорить), но, если она имеет силу воспользоваться свободой своего отношения к жизни и ее времени, она осуществляет интерпретацию всей жизни — ее прошлого соотносительно с настоящим и настоящее соотносительно с будущим, своей позиции и линии жизни, и ее ... перспектив, то интерпретацию осуществляет обобщение, которое имеет оптимистическую или пессимистическую семантику, трактовку, мнение. Отвечая на поставленный выше вопрос о роли жизненной перспективы для личности, можно сказать, что пессимистическая перспектива ограничивает не только будущее жизни, его сужая, сокращая или закрывая (например, «мне остается только дом для престарелых», «мне остается только кухня», «мне остается только работа» и т. д.), но и ценностный темпоральный ресурс самой личности. Если, как говорят, «мне ничего не светит» в жизни», то у личности снижаются притязания, мотивация достижения, потребность в совершенствовании. Иногда такой интерпретационный вывод делается в критический момент жизни, в связи с определенным событием (ссорой, разрывом, разводом, смертью близкого человека, потерей работы), иногда личность приходит к нему в результате работы рефлексии, самосознания и осмысления всей жизни.

Оптимизм и оптимистическая интерпретация жизни, напротив, придают личности движущие силы, вопреки возможному неблагоприятно складывающемуся настоящему, трудностям, потерям. Перспектива выступает в функции повышения жизненного потенциала личности. Интерпретация жизни носит пролонгированный характер: в каждый период жизни что-то складывается неудачно, что-то достигается, что-то теряется, но интерпретация тем не менее у разных типов людей одних приводит к оптимистическому выводу («нельзя опускать руки», «нужно терпеть» или «нужно бороться»), других — к пессимистическому («все равно — старайся, не старайся», «всегда не везет», «все время все стараются подставить подножку» и т. д.). Есть люди, которые, живя ситуативно, флуктуируют в своих оценках: сегодня — плохо, завтра — хорошо, по принципу «черные и белые полосы». Однако даже эти микрообобщения имеют свое значение, приводя к умножению или вычитанию жизненных сил и времени.

Итак, время можно прибавлять и умножать, а также делить и... терять. Это своеобразная «математическая» величина жизни. Потеря времени — это не только молодые старики, сидящие за карточными столами, играющие, собственно говоря, не в преферанс, а в необратимые игры, и обиженные судьбой и властью старики — пенсионеры. Это не только сдвиг биографических жизненных стадий в силу несвоевременности их прохождения личностью (не успел вовремя жениться, сделать карьеру, вовремя умереть и т. д.) — это прежде всего потеря личностных ценностей — для себя, для общества, науки и культуры, политической деятельности или скрытого, но полезного дела.

Именно эти ценности дают не только сознание свободы, сознание перспективы, но и ее переживание. Когда отсутствуют эти ценности, происходит их компенсация другими переживаниями. Почему мужчины — эти наиболее «связанные радикалы» общества — так проворно гоняют взад и вперед шары по зеленому полю, время от времени загоняя их в лузу. Это своеобразная игра в жизнь — куда торопиться, если процесс игры интереснее победы или поражения. «Я — игрок», — говорит один из знаменитых персонажей Лермонтова. «Игрок» называет свой трагический роман Достоевский, рисуя в его зеркале свое изображение. Это прекрасно проанализировал С. В. Григорьев [44].

Другой способ компенсации — скептицизм, нигилизм, тонко отличающийся от пессимизма тем, что мы назвали «дистанциро-ванием» от жизни. Тип холодного, разочарованного человека — герой Пушкина и Лермонтова — холодностью своей ограничивает себя от участия в жизни, ее переживаниях — равно радостных, волнующих и трагических. Он не в силах вобрать в свою концепцию, интерпретацию жизни саму жизнь и собственную экзистенци-альность, поэтому он такой же игрок в жизнь и смерть — свою и чужую. Он убивает в самом себе потребность в будущем, в перспективе, вере и надежде.

К трем выделенным ранее перспективам — когнитивной, личностной и жизненной (связанной с дополнительным временем, придаваемым личности ее позицией), стоит добавить ту, которая характерна для российской ментальности в целом — чувство веры и надежды. Это не доминирующая оптимистическая тенденция, но выражающая глубокое противоречие российской натуры: вопреки тяготам и страданиям жизни человек сохраняет веру в лучшее. Стоит задуматься над тем, что это уже не личностно-индивиду-альная, а социально-психологическая особенность национального типа. По-видимому, эта вера не личностная уверенность в своем лучшем будущем или своем изменении к лучшему, а национально найденный компромисс душевного склада — компромисс оптимизма и пессимизма. В этом компромиссе осуществляется тот же «выход» душевных сил, о котором писал Юнг применительно к культуре или религии Запада и Востока.

Чувство веры не перекрывает и не компенсирует реального сознания, интерпретации своей жизни как несчастной (о том, как и почему русские несчастны, потрясающе написала И. А. Джидарьян [48]). Но оно либо, как говорят, «надличностно», либо архетипично, т. е., напротив, принадлежит к глубинному национальному коллективному бессознательному. И полярность этих чувств — отчаяния, несчастья и веры, надежды — не погашает смысл каждого, а, напротив, дает такой «люфт», «зазор», такую психическую экзистенциальность, которая помогает человеку сохранить жизненное равновесие. Это одна из тех пропорциональностей, которая дает стабильность жизни и спокойную умеренность личности. Нельзя сказать, что это маятник, колеблющийся от отчаяния к надежде. Это особое жизненное состояние, более глобальное, чем частные состояния, описанные А. О. Прохоровым, дает личности нечто подобное ежедневному заводу часов — жизнь проходит без взлетов и падений, без резкой смены жизненных чувств, жизненные силы тратятся равномерно, но личность не имеет ни ускорения, ни опережения, ни замедления.

Наиболее сложная грань вопроса о жизненной перспективе, естественно, связана с возрастным периодом жизни. Раннему возрасту свойствен естественный здоровый оптимизм и то, что называют легкомыслием, поскольку будущее представляется неопределенно, в мечтах. Но в конце жизненного пути, в период старости (изучаемый геронтологией, практически отсутствующей в отечественной психологии, однако прекрасно проанализированный, обобщенный по мировым источникам Л. И. Анцыферовой), соотношение жизни и смерти не может не повлиять на жизненную перспективу. Л. И. Анцыферова прекрасно показала (мы бы назвали ее «гедонистической») стратегию проживания последних лет жизни, связанную с возможностью реализовать максимум свободы, получить максимум удовлетворения от полноты самореализации [14].

Другая стратегия вытекает из собственно этнокультурного или религиозного отношения к смерти, что также сохраняет человеку перспективу и питает, поддерживает его в последние трудные годы.

Таким образом, возможно разное возрастное, этнокультурное отношение к смерти, но в рамках каждого из них, в свою очередь, возникает личностное отношение. Именно это отношение глубочайшим образом раскрыл С. Л. Рубинштейн как обусловленное, с одной стороны, объективной диалектикой жизни, с другой — интерпретацией своей жизни личностью, ее субъективной концепцией. «Существует не более или менее трагическое отношение к смерти вообще, а отношение, возникающее при раскрытии и осознании разного при разных условиях соотношения жизни и смерти, которое делает (или не делает) смерть трагической при разных обстоятельствах. Таким образом, возникает необходимость создания концепции жизни субъекта, человека, из которой уже вытекало бы как естественное, закономерное такое или иное отношение к жизни и смерти» [101, с. 80].

Героическая интерпретация смерти поразила С. Л. Рубинштейна в пьесе В. Вишневского «Оптимистическая трагедия», название которой оказалось для него наиболее глубоким и точным обозначением смысла его собственной жизни. Героизм как глубоко коллективное чувство придает смерти смысл, ценность которого превосходит ценность собственной жизни, является ли она смертью «на миру» или в одиночестве.

Смерть интерпретируется как счастье, избавление от страданий вместе с жизнью, что стало огромной проблемой современной медицины, пытающейся выработать юридические и этические права для прекращения врачами жизни пациента, проблемой, ставшей сюжетом современного романа.

Но поразительную интерпретацию роли смерти как перспективы именно для оставшейся жизни дал С. Л. Рубинштейн. «Факт смерти, — писал он, — превращает жизнь человека не только в нечто конечное, но и окончательное... Смерть превращает жизнь в нечто внешне завершенное и ставит, таким образом, вопрос о ее внутренней содержательности. Она снимает жизнь как процесс и превращает ее в нечто, что на веки вечные должно остаться неизменным... отсюда и серьезное ответственное отношение к жизни в силу наличия смерти» [101, с. 81].

Здесь человек обращается к новой опоре, которая могла бы придать большую подлинность жизни, опоре, которую личность уже обретает не в себе, а в самой смерти. Какой парадокс! Казалось бы, смерть — уничтожение, прекращение жизни. Но мудрейший психолог радикально преобразует этот смысл — факт смерти должен усилить жизнь и человека. Каждый день его жизни должен быть прожит максимально полно и осмысленно не только потому, что его дни ограничены, но потому, что осознание смерти дает ему последнюю возможность обобщить свою жизнь, понять ее главный смысл и успеть его осуществить. Здесь сама идея перспективы как расширяющегося вперед пространства и времени выступает как ретроспектива — как направление от будущей смерти к настоящей жизни.

Чрезвычайно важен и другой аспект. В какой-то период своей жизни человек, обладающий рефлексией, зрелая личность, начинает абстрагировать себя как личность от объективного хода своей жизни и от своих объективных деяний, их плодов и результатов. Мысль о смертности человека как смертности его тела, но возможности продолжения его жизни «в другом», других — в его «детищах», его идеях, позволяет ему совершить эту абстракцию. Эта идея присуща не только религиозному сознанию как идея бессмертия души, продолжающей свой путь в другом мире, но и сознанию личности.

Любой человек, как говорит народная мудрость, должен в своей жизни посадить дерево, построить дом, вырастить ребенка. Идея непрерывности бытия человека как непрерывности поколений, продолжения рода человеческого является, по-видимому, одной из самых глубинных и мотивирующих. Но кроме нее и даже кроме потребности объективировать себя в формах, которые будут существовать после его смерти («они продолжат мое дело», «мои идеи будут развиваться дальше» и т. д., что в принципе доступно не всем людям), появляется потребность оставить память о своей личности. Эта потребность связана с выходом сознания личности за пределы времени и пространства своей жизни во время и пространство человеческих идей и идеалов, среди которых ценность человеческой личности остается непреходящей.

Таким образом, связи жизненной позиции, жизненной линии, перспективы и смысла жизни явственнее всего прослеживаются через темпоральную характеристику жизненного пути в ее многообразных качествах и проявлениях. В свою очередь, анализ времени жизненного пути и темпоральных способностей личности позволяет сделать предварительный вывод о более глобальных типах личности, которые могут быть выявлены только в масштабах времени и пространства жизненного пути или, во всяком случае, об иных основаниях типологии, чем те, которые были выявлены В. И. Ковалевым.

Первый тип, обладающий способностями к актуализации и потенцированию времени, является опережающим объективный ход своей жизни. Именно эта глобальная временная особенность дает ему возможность предвидения, рефлексии, планирования. Его настоящее детерминировано и прошлым, и будущим и осуществляется с предвидением последствий, на основе целей и ценностей, имеющих личностный, мировоззренческий, духовный смысл. Желания, направленность этого типа являются проекциями, т. е. движущими силами будущего. Он, таким образом, может соединять и когнитивную, и мотивационно-личностную перспективу. Он опережает и создает ход своей жизни, потому что он одновременно живет в общечеловеческом, социальном, историческом времени— пространстве.

Второй тип является запаздывающим. Это не просто консерватизм, не просто привычка к прошлому, однолинейная цепь детерминации — роль уже сложившаяся. При плотном, однозначном способе связи одного акта жизни с другим по принципу следования одного из другого, поступательности нет дивергентного времени— пространства, даже сама личность должна следовать некоторой неизбежности, жесткости своего режима. Он не обязательно слишком поздно совершает основные жизненные шаги, но чуть изменившиеся обстоятельства жизни представляют для него неожиданность, к которой он не готов. При объективном прерывании ритма, цикла он испытывает состояние дискомфорта — он не приспособлен к неопределенности.

Третий тип, о котором много говорилось выше, является своевременным. У него нет такого временного ресурса, как у первого типа, но он обладает неким внутренним потенциалом благодаря своей соразмерности. И наконец, нами не был выявлен эмпирически, но было сделано допущение, что существует тип, жизнь которого находится в остановившемся времени. Трагедию жизни этого типа во всех ее гранях передал Н. Гончаров в «Обломове».

3. Личность во времени человеческой культуры

Хорошо известно, что культура исторична, т. е. она принадлежит своей эпохе, воплощает и питает ее. В этом смысле культура имеет исторический временной масштаб. Культура не развивается в смысле ее совершенствования во времени всей истории, но она конкретно исторична, т. е. привязана к конкретному времени, образу жизни, ее пространству и формам, но одновременно она вневременна, она принадлежит вечности. И вечно в ней наиболее совершенное.

Теоретикам культуры не удалась попытка представить историческую последовательность культуры как ее развитие по восходящей. Памятники Древнего Египта не уступают по своему совершенству произведениям постмодернизма. Но существует критерий, по которому возможно выделить наиболее совершенное произведение культуры, не опираясь на принцип последовательности. Самый главный парадокс проблемы заключается в том, что не сама по себе культура и ее сокровища обретают бессмертие, а именно человек — самое смертное из всего сущего в мире — наделяет ее даром вечности. Он оказывается тем судьей, который своим воображением, восприимчивостью, эстетическим и интеллектуальным переживанием дает умереть одному и наделяет бессмертием другое произведение. В этом главный парадокс связи человека и культуры.

Лишь на первый взгляд, объективируя себя в формах культуры, своим творчеством человек сразу отдает их вечности. Это иллюзия, связанная с длительностью существования памятников архитектуры, скульптуры, шедевров из долговечных металлов. На самом деле только способность живущих столетия спустя воспринять нечто как прекрасное, ценное придает ему жизнь в настоящем, определяемую как вечность и бессмертие.

А тем самым и человек, не только как творец произведений культуры, но как тот, кто своим восприятием возрождает их к жизни, одновременно прикасается к вечности. Это восприятие не только интеллектуальное или эстетическое переживание, придающее жизни смысл, а человеку — удовлетворенность, это «выход за пределы» своего времени, который дает переживание свободы. Жизнь человека имеет, как мы убедились, свою временную размерность (не размеренность!), свой масштаб, интегрирующий ее время и пространство. Одновременно человек принадлежит, включаясь в социум, к его масштабу — его времени и пространству. Но как обладатель душевных и духовных способностей, своей реальной и чувственной жизнью он приобщается к масштабам времени и пространства жизни человечества. Время личной жизни более жестко регламентировано для тех, кто детерминирован внешним временем (и в личностном, и в социальном отношении). Время жизни более «просторно», «вольно» для типов, управляющих временем, и потому именно они способны «потратить» его на работу сознания и переживания, выводящих в вечное пространство культуры.

Но тайна соприкосновения человека и культуры, их взаимопроникновения не только в том, что удовлетворяется потребность смертного в бессмертии, бессознательная потребность продлить свою жизнь. Главная тайна состоит в удержании настоящего, в его продлении как настоящего, в расширении его пространства и ввысь, и вглубь. Не случайны старинная и совсем современная формулы, обе равно заклинающие «остановись, мгновение» и признающие его мимолетность — «есть только миг между прошлым и будущим». Настоящее при всей своей реальности и полноте преходяще. Оно преходяще, хотя имеет и временную, и пространственную модальности. Прошлое не имеет пространственной реальности, пространственно оно становится идеальным, оно воплощается в настоящем только благодаря работе памяти, воспоминаний. Будущее также не имеет реального пространства, а только время. Настоящее поэтому более «полноценно», время «заземлено» в пространстве конкретного действования. И потому человек стремится преодолеть не только конечность, ограниченность времени в своей жизни, он борется против необратимости времени, против конечности, ограниченности настоящего. Как же он может «удержать» мгновение, если все его психические способности динамичны, если его мысль в постоянном движении, если он сам постоянно устремлен в будущее? «Расширение» границ настоящего достигается только усилиями осознания и переживания, воссоздающими человеческую культуру, т. е. ценностным сознанием и переживанием. Такое переживание оказывается связано не только с реальным временем—пространством, но с идеальным временем—пространством культуры. Такое переживание продлевает настоящее, сообщая ему ту подлинность, которой не имеет сама по себе эмпирическая жизнь. «Жизнь тем более жизнь, чем более она-жизнь внутренняя», — писал Л. Н. Толстой. Как может жизнь быть жизнью в большей или меньшей степени — спросим мы. Придание ей ценностного характера расширяет и углубляет ее время, и Толстой имел в виду именно переживание и мысль, осуществленные по формуле духовности, культуры.

Этот принцип в его философски ограниченной форме, по мнению А. Ф. Лосева, был открыт еще стоиками в их понимании искусства. «Удержание настоящего они понимали как полноту, как „устойчиво пребывающее", как самодовление. Эта устойчивость придается личности и искусством, т. е. эстетическим переживанием, и в равной мере добродетелью, т. е. этическим отношением» [78, с. 161—162]. «Добродетель, считали стоики, абсолютно устойчива потому, что она есть результат внутренней школы человека, результат его внутренней закалки, созданной строгими методами педагогики и самовоспитания» [78]. Другое понимание, но той же идеи удержания настоящего, исповедовали эпикурейцы в свой трактовке наслаждения как «безмятежного, безмолвного покоя души» [78, с. 191]. Однако душевное удовольствие Эпикур связывал не только с настоящим, но и с прошлым, и с будущим, отрицая, однако, движущую силу страстей в будущее.

Различие стоицизма и эпикурейства в понимании устойчивости и самодовления в том, что первый связывает его с внутренней работой, а второй — с наслаждением, которое обладает и привязанностью к настоящему, и вечностью. «Но это удовольствие, — пишет А. Ф. Лосев, — фиксирует неподвижный предмет своего стремления и тем самым получает для себя уже свою собственную устойчивость, сдержанность и структуру» [78, с. 201]. Повседневная же жизнь, считают эпикурейцы, лишенная эстетического удовольствия, есть «всегда куда-то стремящаяся без достаточного удовлетворения ».

Удивительным образом к идее покоя как статики настоящего приходит и скептицизм, который «проявляет пассивистскую форму своей души.., такой анархизм, который является в то же время величайшим консерватизмом» [78, с. 387]. Однако, не имея теоретических средств для структурирования этого настоящего, они понимали его фактически как эстетическое мироощущение, которое выражает, скорее, печаль о прошлом, «тоскует о чем-то великом и погибшем, и в его едва заметной улыбке мы всегда ощущаем мысль о чем-то безвозвратном и невозвратном» [78, с. 388].

Эллинистическое искусствознание, выступая против пассивности скептицизма и его бессилия преодолеть текучесть, стремится «фиксировать в вечности конкретное художественное произведение и сделать его устойчивым на фоне преходящих ценностей жизни.., стремится увековечить эстетическое восприятие, и не его статическую протяженность, а именно мгновенность» [78, с. 404].

И проходя сложные этапы своего развития, философско-эстетическая мысль постепенно преодолевает синкретизм, присущий и стоицизму, и эпикурейскому мировоззрению, сами способы объяснения времени (его текучести или устойчивости), которые исходили из неразрывности человека и прекрасного в природе и человеке, бытия и сознания, красоты и добродетели.' Постепенно появляются собственно эстетические и этические категории, которые позволяют дифференцировать и эстетические, и этические способности субъекта и отделить устанавливаемую им упорядоченность (в форме красоты или добродетели) от возвышенного. И здесь-то у Цицерона, корнем учения которого является, по мнению Лосева, эллинизм, впервые появляется понятие идеального, отвечающее определенному смыслу. «Цицерон, следовательно, подчеркивает чисто идеальный, чисто смысловой характер „мысленного образа", и хотя он как-то образовывался в уме художника, по самому существу своему он и не рождается и не гибнет, а есть чистая идея, к которой совершенно неприменимы признаки времени» [78, с. 487].

Признаки времени не относятся, таким образом, к идеальному пространству и существующему в нем способу организации знаний, теорий, произведений искусства. Природу идеального блестяще раскрывает в своем анализе мифа О. М. Фрейденберг, определяя идеальность смысла, понятия и наррации. «Образ, — пишет она, — иначе сказывает то, что видит, и передает конкретность так, что она обращается в свое собственное иносказание, т. е. в такую конкретность, которая оказывается отвлеченным и обобщенным новым смыслом» [120, с. 18 7]. Иносказание образа связывается ею с его понятийным характером: «конкретность получает отвлеченные черты, единичность — черты многократности, бескачественность окрашивается в резко очерченные, сперва монолитные качества, пространство раздвигается, вводится момент движения от причины к ее результату» [120, с. 189].

В понятии, таким образом, происходит не только то обобщение, которое обычно в философии и психологии анализировалось с точки зрения содержания его сущности. Там, где понятие «рождается» из образа, удается высветить то, что сам образ своей реальной экзистенцией уже не несет ее непосредственность, а выражает, обозначает, осмысливает то, что в его экзистенции отсутствует, — идеальное. (По этому поводу прекрасные примеры приводил К. Маркс в «Капитале», говоря о том, что и в телесности холста не содержится ни грана его стоимости, а сама стоимость «отличается от вдовицы Квикли тем, что ее нельзя пощупать».) «Этос» (Сократа) уже стал двойным философским осуществлением обманчивого «вида» (реальности) и «скрытой сути» (идеального мира». Нам бесконечно важен этот анализ перехода от образа к смыслу и понятию, поскольку в работах Т. .Н. Березиной и Н. Ю. Григо-ровской именно образы оказались «свидетелями» и смыслов, и событий жизни. Этот момент «превращенное» образов, их «иносказательности» есть, по-видимому, архетипичная способность нашего индивидуального сознания, которая воспроизводит принципы, возникшие еще в мифическом сознании. Это первое, что вытекает из анализа его истории как истории культуры.

  • «Этос» по-гречески часто значит «уклад», «норма» или «стиль». Поэтому когда древние говорили об «этическом» значении того или иного предмета, состояния или произведения, то «нрав», «характер», «уклад» понимался здесь также и эстетически [с. 540].

Второе, также существенное, состоит в том, что при этом выявляется движение, сущность которого мы как психологи пытаемся уловить в индивидуальном сознании и самой личности. Это движение, осуществляя превращение реального в идеальное, конкретное в абстрактное, по сути своей обладало той свободой, которая, по-видимому, присуща и индивидуальному бессознательному. Оно (иносказание) «открывало собой путь в будущее, в новое мышление, в многоплановость, в связь неожиданных явлений и в их взаимный переход в свободное и универсальное обобщение единичного, не связанное никакими условными зависимостями, в том числе, ни протяженностью, ни дискурсивностью» [120].

Третье, самое существенное, заключается в том, что при переходе возникают совершенно новые временно-пространственные соотношения, и здесь масштаб исследования О. М. Фрейденберг позволяет уточнить идеи А. Ф. Лосева об идеальном как вневременном. Оно вневременно по отношению к настоящему (реальному), но имеет свое время. Так появляется структура рассказа (наррации), «оставаясь образной, она делается понятийной. В ней появляется несколько времен, минимум два» [120, с. 223]. И далее, «рассказ возникает непроизвольно, как объективный результат раздвинутого времени и пространства. Он появляется там, где уже недостаточно плоскости, пространственной и временной. Время тут длительно, причинность порождает следствия, пространственно удлинено. В наррации отражено становление субъектного мира, отделенного от объектного и во времени, и в пространстве» [120, с. 227].

Таким образом, идеальное, будучи вневременно относительно конкретно-исторического времени, имеет свою временную организацию, включающую движение, связанное с превращением из одного качества в другое, раздвижение времени—пространства, удвоение времен и т. д. Здесь возникает субъектный мир идеального, имеющий свои законы, логику, временно-пространственную мерность. Можно предположить, что этот способ идеализации, поскольку он связан с мифом, т. е. исторически ранней формой сознания, представляет собой архетип индивидуального сознания. Но можно предположить и другое — что этот способ присваивается, усваивается каждой личностью. Но в последнем случае, на наш взгляд, должен существовать мотив, более широко — потребность, которая стремится к этому усвоению, признанию (познанию) эстетических и этических принципов.

Нам представляется, что особенность человеческой организации состоит в «выходе за пределы» адаптивной модели жизни, принципа полезности. Образовавшаяся «свобода от адаптивности» предполагает необходимость особой потребности в развитии «бесполезных» в адаптивном плане способностей.

Поэтому историческое развитие человеческого чувства времени первоначально опирается на стремление найти удовлетворение, упорядоченность в настоящем, будь это удовлетворение познавательное, эстетическое или этическое. Лишь с момента, когда был найден критерий удовлетворения, соответствующий не только упорядоченному покою, а совершенствованию, идея, креативность и особенно красота начали определяться в новых специфически временных категориях. Нащупываются особенности музыкальных мелодий и звуков, вызывающих экстатические, благородные, печальные или спокойные состояния. Эти особенности связаны с природой ритма:

«ритмизируются движения тела, мелодия, словесное выражение». Словесный ритм находит одни, певческий — другие, танцевальный — третьи средства. Сами ритмы определяются своими временными характеристиками (краткие и частые, долгие и медленные или перемежающие по частоте и долготе) и вызывают соответствующие психические состояния. Был обозначен и ритм (метр) диалога, адекватный разговорной речи и размерности вышеупомянутой наррации. Аристид вводит понятие модуляции, «которое есть ритмическое изменение ритмов или темпа».

Ритмы, мелодии, музыкальные средства также есть движения, о которых говорилось выше в отношении идеального, т. е. осуществляется радикальный переход от покоя и статики к динамике. Аристотель называет ритм и мелодию движениями, сравнивая их с поступками, т. е. смело распространяет эстетику на организацию личности. В эстетике выдвигаются две теории, объясняющие родство музыки и души. Одна носит числовой характер и утверждает, что основой родства является гармония. Это фактически теория математического статического характера. Другая, по мнению А. Ф. Лосева, носит физический характер, поскольку доказывается, что «устройство» души — аналог музыки. Следуя этой аналогии, мы рассматривали выше уникальные временные феномены сопоставительно с разными физическими теориями.

Удивительно, что тот же принцип своего рода идентификации психологии личности и архитектурного или скульптурного произведения имеет место при восприятии художественного пространства. И хотя пространство статично, оно, будучи художественно конституировано — пропорциями, ритмом, жестами скульптур, вовлекает зрителя в духовное переживание, возвышающее душу, а тем самым вызывающее ее движение.

«Скопасом была создана статуя вакханки из паросского мрамора — пицегон, она могла показаться живою; камень, сам по себе оставаясь все тем же камнем, казалось, нарушил законы, которые связали с его мертвой природой... Ты мог бы увидеть, как этот твердый по своей природе камень, подражая женской нежности, сам стал как будто легким и передает нам женский образ, когда его женская природа исполнена резких движений. Лишенный от природы способности двигаться, он под руками художника узнавал, что значит носиться в вакхическом танце и быть отзвуком бога, низошедшего в тело вакханки. Созерцая это лицо, стояли мы, как будто лишившись дара речи, — так ярко во всякой детали написано было проявление чувства» [78, с. 649].

Но как бы ни были подобны или идентичны эстетическая действительность и ее создание творцом и воссоздание зрителем, перейти от статики времени к движению, оторваться от наличного, непосредственно чувственного диалога времени оказалось возможным, как следует из этико- и эстетико-философского исследования А. Ф. Лосева, только когда появился двуплановый смысловой поток, когда появилась смысловая, идеальная, эстетическая реальность — об этом шла речь выше — при анализе соотношения мифа и понятия. С этого момента появления идеального смыслового отношения человека происходит его освобождение искусством.

Чрезвычайно глубок в этом отношении анализ Вельфлиным архитектурных стилей в его почти поэтической книге «Ренессанс и барокко». Готика, считает он, создала такую форму, которая и сумела выразить стремление человека ввысь, и вызывает при созерцании это стремление. Иными словами, архитектурные стили имеют не только статическую гармонию, но выражают стремление выйти за пределы плоскостного пространства, стремление вверх к совершенству. Последнее является не только как совершенство форм, но как выражение потребности человека в совершенстве духа. Здесь парадоксальным образом совмещается несовместимое — архитектурная композиция статична, потому что ее красота в пропорциональности, а устремленность готики ввысь выражает выход за пределы этого целого, потребность в движении. Но положение «вверх», соединенное с направленностью нашего взора, есть движение незавершенное, поскольку оно стремится не к точке вверху, к цели, но привязано к направлению, к координате. Та же связь движения со скульптурными произведениями прослеживается А. Ф. Лосевым относительно настоящего времени, поскольку осуществляется акт эстетического восприятия и переживания. Субъект возникает, высвобождаясь из позиции уподобления своих чувств эстетическому явлению, предмету. Он может отнестись к нему.

И это отношение связано не с моментом встречи человека с произведением искусства или науки, а с особым внутренним временем, в котором оформляется эстетическая или теоретическая потребность, мотивация, чувство прекрасного, понимание теоретических идей. Эстетика и философия эстетики трактуют двуплановость как изображение или эстетический предмет, сюжет, тему, как то, что они выражают. Итак, мы проследили историческую последовательность и логическую сущность возникновения образно-смысловой идеальной действительности, ее назначение в способе существования человека, ее «способность» расширения его времени. Но это действительность культуры, как мы предположили, по юнговскому принципу прижизненного овладения ею становится или должна стать действительностью индивида, личности. И здесь происходит ее новая актуализация, но особенным образом — психическими возможностями личности в особом процессе эстетического восприятия и переживания. И здесь происходит удвоение времени, подобное описанному О. М. Фрейденберг.

Эстетический субъект является не только субъектом актов восприятия, он становится субъектом духовного устроения своего внутреннего мира по принципам, которые он смог воссоздать. Здесь происходит перевод личностных потребностей в этические и эстетические, благодаря чему и возникает духовность (Г. С. Тарасов). Тем самым создается его собственный временно-пространственный духовный континуум, который имеет свою мерность, свою ценностно-временную архитектонику. Этот континуум не замкнутое интернально-экстернальное пространство. Это время—пространство, имея в своей основе процедуры, содержащиеся в культуре — научной (знания), эстетической (формы) — имеет очень сложную организацию. Момент обращения к научной концепции, к знаниям и содержащимся в них идеальным объектам должен быть своевременным с точки зрения внутренней логики самой личности. Прочесть научную книгу или провести два часа на выставке картин еще не значит «войти» в их смысловое идеальное время—пространство, присвоить его. Личность должна обладать некоторой вначале, может быть, не оформившейся, не развитой потребностью в этих культурных ценностях, а затем — интересом, отношением к ним. Иными словами, она должна узнать, найти в них предмет своей потребности и выразить себя так, чтобы, самовыражаясь, раскрепостить их содержание и способ организации, «логику». А это самовыражение связано с одновременным превращением своих жизненных, уже сложившихся духовных и других потребностей в эстетические, познавательные и т. д. Становление такого субъекта — это его этическое и эстетическое самовыражение, «языком» которого и становятся смысловые «гештальты».

«При стабилизации познающего „я", отделенного от познаваемого „не-я", — пишет О. М. Фрейденберг, — субъект уже настолько вырос, что смог начать конструирование параллельно миру объекта — своего собственного субъектного мира, со своей отдельной областью, со своими законами. Помимо того, что это было личностным миропониманием, в богатом интеллекте этот субъективный мир принимал форму как бы самостоятельного плана, независимого ни от какого объекта... Люди стали разниться друг от друга объемом и качеством своего миропонимания, и теперь у некоторых выдающихся людей появилась способность мыслить особым и специфическим мышлением, в котором границы познания более раздвинуты, чем у других людей той же эпохи. Оно проявлялось не повседневно и не при всех условиях не потому, что у человека может быть два мышления, а потому, что обыденная жизнь насильно заставляет личность подчиниться своему шаблону и требует, чтобы все необычное замещалось обычным, сложное — примитивным» [120, с. 445].

В. П. Иванов справедливо отмечает, что этот мир дан человеку не в качестве принудительного жизненного обстоятельства, что он лишен признаков утилитарной полезности. «Искусство не просто вовлекает сознание человека в некий информационный поток — пишет В. П. Иванов, — оно, что самое главное, создает пространство перевоплощения человеческой личности в многообразные формы бытия, модифицированные силой творчества и воображения» [59, с. 207]. Однако никак нельзя согласиться с тем, что и бессознательное, и художественная реальность «образованы деятельностью» [59, с. 231] и имеют только целевую направленность.

Здесь он противоречив, утверждая целевую направленность и деятельную сущность художественной реальности, он одновременно разделяет идею К. Маркса, что это * специфический мир чувственного бытия для созерцания» [59, с. 215], «переживаемые (художественные) реальности» [59, с. 227]. Если познание можно условно . считать деятельностью, то эстетическая активность — это созерцание, т. е. нечто совершенно иное. Он глубоко прав, говоря, что в переживании «проявляется тотальность человеческого способа жизни; позволяющая человеку аккумулировать жизненный процесс, не теряясь в его внешнем течении и сохраняя тождество с самим собой» [59, с. 226]. Но заблуждается, считая этот процесс целиком осознанным и целенаправленным.

Согласно С. Л. Рубинштейну, созерцание является отличным от деятельности способом отношения человека к миру. Деятельность, даже творческая, имеет свое собственное, очень определенное, конечное (заканчивающееся результатом) временно-пространственное измерение, свой алгоритм. Созерцание же опирается на бессознательное, осуществляющееся его механизмами, облекаясь в художественные формы, условности, образы процессуально, динамично и часто непроизвольно. Но соединение душевных сил личности, потребностей ее самовыражения с реалиями эстетического, приобретая ценностный характер, создает и подтверждает и удерживает в потоке времени идентичность личности самой себе, и тем самым создается и расширяется ее настоящее время. Она постоянно, вновь и вновь интегрирует различные смыслы, впечатления, отношения, конструируя свой мир и воспроизводя и подтверждая свою субъ-ектность.

Таким образом, наш анализ, начавшись с механизмов исторического синкретического сознания, обеспечивающего, по мнению философов, удержание мгновения настоящего, пройдя через осмысление этапов развития механизмов воспроизводства художественным сознанием движения, привел к механизмам сознания индивидуальности, личности, «цель» которых приобщение личности к бесконечности культуры ради обогащения и утверждения ее идентичности (и в этот смысле настоящего) и себя в новом качестве. Формулируя специфику способа детерминации человеческого бытия, С. Л. Рубинштейн обозначил ее как «пребывание в изменении» или сохранение в изменении (или тождественность изменяющегося). Здесь содержится ответ на вопрос о специфике человеческого, личностного времени.

Формула С. Л. Рубинштейна о проявлении и развитии личности в деятельности может быть переформулирована следующим образом: проявляя себя, но не только в деятельности, но и в созерцании, личность возвращается к себе в новом качестве, обогащая и насыщая себя и свой мир. Таким образом, она утверждает, казалось бы, свою идентичность через приобщение к вечности искусства, науки, культуры, а последняя приобретает эту вечность в этом воспроизведении.

В чем же заключено совершенствование личности, связываемое обычно с ее приобщением к культуре? Построение своего внутреннего идеального мира — его ценностного времени—пространства — открывает в человеке способность к идеализации, т. е. стремление к лучшему, более совершенному. Проблеме идеализации посвятил свои лучшие труды А. А. Ухтомский, который связывал ее прежде всего с нравственными отношениями людей. Однако идеализация как способность человека проявляется и в его отношении к себе, в его «Я-концепции», заключающей, как известно, «я» — реальное и «я» — идеальное, и в его стремлении к лучшей жизни, в его жизненном оптимизме. Идеализация и есть проявление духовности человека, которая не просто и не только расширяет время—пространство настоящего, но и проецирует будущее как лучшее по отношению к настоящему, как отвечающее высшим критериям человечности. Идеализация — это способность умножения ценности жизни и других людей, противоположная приземленности и ограниченности. Идеализация предполагает некоторую отдаленность от настоящего, приподнятость идеала над обыденным, его сверхценность и совершенствует человека, его способность следовать за ценностью, опираясь на безграничность смысла, ее притягательность, ее человечность.

В. Д. Шадриков высказал глубочайшую мысль, что культура достигает своей реальности, только становясь культурой личности [127]. Только живой человек своим поступанием (следуя терминам М. М. Бахтина) ценностным образом придает ей высшую степень реальности. Но в превращении культуры в идеальный мир идеалов личности скрыт сложнейший механизм превращения самой личности, ее отвлечения от обыденного времени—пространства для воссоздания в этом же реальном времени—пространстве новых духовных способов жизни. Это превращение и равносильно совершенствованию личности. Идеализация предполагает развитие у личности особых чувств — чувства прекрасного, чувства справедливости, любви к людям, тянущейся к ближнему, болеющей его трудностями и нуждами, которые так трудно сохранить в душе. Трудно, но возможно представить себе мысль человека, вовлеченную в систему научных абстракций — она поддерживается его профессиональной принадлежностью, ролью и задачами личности в этой профессии. Он начинает и привыкает жить в этом пространстве абстракций. Легко представить себе вовлеченность человека в воображаемый мир фантазии, в виртуальную компьютерную реальность. Но как трудно «болеть» за справедливость, бороться за права человека, если дискриминация по цвету кожи происходит где-то в другом полушарии, на континенте, где никогда не был и не будешь. Что побуждает человека не только в своей личной жизни не делать подлостей, но бороться с человеческой несправедливостью вообще? По-видимому, нечто большее и более сильное, чем описанная Пиаже способность мысленно встать на позицию (точку зрения) другого человека, искомая Дильтеем способность понимания как переживания, рекомендуемая Карнеги «политика» уважения другого.

Не претендуя на полноту и глубину объяснения, можно сказать — превращение чувства в особую движущую силу, «двигатель» духовной жизни личности, оказывается возможным при условии достижения описанной выше пропорциональности личностного времени.

Способность личности к саморегуляции в описанном нами выше (в гипотетическом порядке) времени—пространстве для того, чтобы овладеть временем—пространством контура деятельности, используя саморегуляцию как средство оптимизации последней, а деятельность осуществлять не только ради решения проблем самореализации и самоутверждения в жизни и социуме, а ради достижения, не скажем — счастья, не скажем — блага, но, скажем, лучшего способа жизни людей. Это превращение требует особых личностных усилий, поскольку реальное время жизни, ее реальные дела, отношения с людьми отвечают жизненной необходимости. Они требуют ограничений, принципа необходимого и достаточного. Идеал и идеализация — сфера необязательного, сфера, которая не предъявляет к человеку никаких требований, ни за что не карающая, не обвиняющая ни в чем. Почему же он, зажатый в тисках повседневных дел, спешки, неотложных обязательств, необходимой жизненной и деловой скорости, темпа, вдруг оказывается способен «перешагнуть» через обязательность и полезность и выйти в другое духовное идеальное время и пространство? Ответ на этот вопрос еще предстоит найти. Но в категориях времени можно определить эту способность как способность личности к порождению времени через соединение со временем человечества.

4. Личность как субъект жизненного пути

Для рассмотрения проблемы времени личности в жизненном пути отправными для нас являлись три собственно философские концепции. Это концепция овладения временем малоизвестного русского философа В. Н. Муравьева [85], философская концепция жизни (или философия жизни и ее субъекта) С. Л. Рубинштейна и, наконец, концепция космического субъекта Ю. А. Шрейдера, современного логика и философа [130].

Разделяя время на свободное, т. е. то, которое определяется человеком, и принудительное, В. Н. Муравьев исходил из принципа системности. Если множество разных систем не связаны друг с другом общим действием, то они выступают по отношению друг к другу как ограничивающие, принудительные, требующие подчинения [85, с. 121]. Внутреннее время любой системы (в отличие от принудительного внешнего) возникает из множества ее составляющих, объединенных общим взаимодействием [85, с. 128]. Но специфика человека и его времени, связанная с наличием у него сознания, заключается в том, что «сознание рождает новый фокус жизни» [85, с. 150]. Степень осознанности, т. е. понимания себя как разумно действующей причины, дает критерий для субъ-ектности действия или определяет деятеля. Причем объем субъекта, по В. Н. Муравьеву, строго пропорционален кругу сознания. Роль сознания — собирательная, оно способно сосредотачивать или центрировать действие. Однако, перефразирую его идею, можно сказать, что сознание выполняет не только функцию концентрации действия, но способно вбирать в себя объекты и претворять их в субъекты, делать чуждые вещи частью самого себя [85, с. 152]. Тем самым вскрывается внутренний механизм человеческого времени. Согласно В. Н. Муравьеву, существуют, по крайней мере, еще две его характеристики. Это длительность как существование объединяющего центра, способного выстраивать собственные временные последовательности, порядок вещей и способность воспроизводить прошлое, повторяя уже совершенное [85, с. 153].

Фактически В. Н. Муравьев, идентифицируя субъекта с его сознанием, приходит к выводу, что сознание управляет внешним временем. Этот вывод совпадает с некоторыми вышеприведенными феноменологическими данными (самонаблюдений ряда лиц). На первый взгляд, он кажется чисто идеалистическим в контексте принятого марксизмом утверждения первичности бытия и вторич-ности сознания.

Однако, если исходить из понимания бытия не только как физической материи, а из определения С. Л. Рубинштейном как человеческого бытия, то этот ход мысли оказывается обоснованным, субъективное время воздействует на объективное время человека (или регулирует его). С. Л. Рубинштейн признавал регулирующую роль сознания по отношению к бытию, т. е. не только зависимость сознания от бытия, но и обратную зависимость. Кроме того, он утверждал антропоцентрический (или эпицентрический) статус субъекта в бытии. Субъект — по С. Л. Рубинштейну — центр реорганизации бытия, источник активности по его преобразованию. Следовательно, социальное время — это время культуры, истории, материального производства и т. д. Это время, созданное человеком, а не только время физической материи. Так обстоит дело в собственно философском плане, в котором рассматривали категорию субъекта В. Н. Муравьев и С. Л. Рубинштейн. Но это есть объективное время и по отношению к индивидуальному субъекту — личности. Это особая человеческая объективность времени, которая подчиняется единым законам человеческого бытия и потому человеком же как субъектом может быть изменена и преобразована.

Каким закономерностям подчинена эта объективность? По мнению Ю. А. Шрейдера, существует два различных способа существования человека. Один — отвечающий необходимости выживания, воспроизводства жизни, связанный с материальным производством;другой — свободе человеческого духа и нравственности. Последний и есть, по его мнению, космический субъект, субъект в истинном смысле слова. Эта позиция близка определению С. Л. Рубинштейном двух способов жизни человека: одного — непосредственно вплетенного в практическую конкретность жизни, другого — опосредованного и разорванного рефлексией, выходящей и выводящей за пределы наличного. Но их философские концепции субъектов различны, поскольку С. Л. Рубинштейн, признавая за субъектом активную преобразующую роль, не отрывал ее от задачи реорганизации реального бытия. Иными словами, по Ю. А. Шрейдеру, субъект существует в космическом времени—пространстве, где он обладает свободой. Согласно С. Л. Рубинштейну, хотя он и признает два способа жизни (более непосредственный и опосредованный рефлексией), они оба осуществляются в реальном времени—пространстве жизни.

Возникает вопрос, существует ли и проявляет себя индивидуальный субъект в сфере необходимости, в сфере независящей от него объективности?

Нам представляется, что, во-первых, личность как субъект жизни не может быть изначально рассмотрена внеположно (или в порядке противопоставления) необходимости человеческого существования (как считает Ю. А. Шрейдер, на философском уровне противопоставляя субъекта с его свободой и существование, жизнь с ее необходимостью). Личность становится (или не становится) субъектом в подлинном смысле слова именно по отношению к необходимости жизни, а не в каком-либо абстрактном времени— пространстве. Она является субъектом (или становится им) в той мере, в какой противостоит необходимости, преодолевает ее.

Категория субъекта философски указывает на потенциальную возможность, способность личности быть эпицентром, интегратором, координатором составляющих своего жизненного пути, прокладывать в нем свою линии, рассматривать свою логику, строить свои перспективы.

Применительно к личности она выявляет ее способность строить особое время — пространство жизненного пути. В этом смысле она выступает как субъект его организации. Как было показано выше, жизненный путь — это действительность, в которой сложно соотнести реальное и идеальное, необходимость и свободу, детерминацию, воздействующую на личность и активность как субъекта, детерминирующего способ жизни. Жизненный путь личности — это способ ее жизни, это то, что способна выстроить, создать из своей жизни (с ее необходимостью) сама личность. Наличие субъективных и объективных детерминант порождает противоречия, которые и разрешает личность в качестве субъекта. Разрешая противоречия, личность как субъект стремится к оптимальному соединению субъективных и объективных условий жизни, деятельности, общения. Объективные условия — это условия труда, требования его производительности, определенные на данном этапе развития общества, социальные, временные нормы получения образования, начала профессиональной деятельности, нормы рабочего времени и т. д. Но не всеми эта оптимальность достигается, поэтому реально разные типы личностей в разной мере становятся субъектами своей жизни.

Итак, качество личности как субъекта жизненного пути теоретически связано с определенным способом ее организации, но реально разные личности при этой организации, связанной с противоречиями и их решением, в разной степени его субъекты. Важнейшим является понимание способности и потребности субъекта в оптимальной организации жизни. Такими психологами, как А. Маслоу и К. Роджерс, эта детерминирующая тенденция считается присущей самой личности, ее способности к самоактуализации. Но мы предполагаем, что самоактуализируется лишь индивидуальность личности, ее неповторимое «Я». И если оно и имеет силу самодвижения и саморазвития, то это и проявляется в совершенстве личности как индивидуальности. Между тем субъектом личность становится, достигая оптимального развития человеческой сущности, т. е. «всеобщности» (этичности, человечности). Это развитие проявляется не в абстрактных духовных ценностях и представлениях, не в наличии у личности особой духовной жизни, а прежде всего в способности изменять реальную жизнь в соответствии с принципами человечности.

Здесь и определяется то, способно ли сознание видеть, понимать, а личность через свои поступки и деяния (по С. Л. Рубинштейну) осуществлять жизнь по этическим духовным законам или же ее сознание оказывается лишь отражением и выражением наличного способа существования. Каждой личности, нам представляется, изначально дана эта духовная способность как предпосылка, как шанс (по принципу «человек добр по своей природе»). Но не каждый обретает личностную силу реализации этой духовности в построении и осуществлении своей жизни.

В этом смысле различаются законы существования объективной необходимости и законы духовного осуществления человеком своей сущности. Вторые осуществляются только усилиями субъекта, направленными на преодоление необходимости, на противостояние ей, на то, чтобы вопреки необходимости осуществить свою жизнь достойным человека образом. И именно в этом заключается особая сущность ценностного времени. Линии развития личности как индивидуальности и как субъекта в этом смысле не совпадают, что с особой силой воплощено в дилемме: совместны ли гений и злодейство.

Это несовпадение особенно видно на примере жизни и развития творческих личностей. Индивидуальность последних, их способность, талант, гениальность, как это прекрасно описано в бесчисленных романах о жизни великих художников, музыкантов, ученых, владеют их личностями. Они подчиняются своему таланту, он ведет их по жизни. Воля нужна мастеру лишь для того, чтобы соотнести свой талант и свою работоспособность. Талант — это, действительно, имманентная самоактуализация личности как индивидуальности. Даже когда художник воплощает в своих творениях свою эпоху, ее стиль (модернизм, постмодернизм), он делает это несознательно, непроизвольно. Но такие творческие личности отличаются от тех, которые становятся субъектами высших духовных ценностей, на это различие справедливо указал В. Д. Шадриков [127]. В соответствии с принципами человечности, что предполагает сознательные, волевые усилия по преодолению противоречащих этой сущности обстоятельств, необходимости существования, выживания. Осуществление таких волевых усилий, деяний, поступков (по С. Л. Рубинштейну) предполагает, что личность вырабатывает в себе определенные качества, а именно, что она достигает зрелости. Личностная зрелость — это прежде всего нравственная ответственность, которую субъект берет на себя не только за свою жизнь и поступки, но и за жизнь окружающих людей («ближних» и «дальних», по С. Л. Рубинштейну). Эта ответственность есть соединение во времени причины и следствия деяния субъекта. Ответственность — это осознание и реализация своих действий как причин и «причинения», и одновременно это взятие на себя последствий этих деяний. Здесь субъектом' осуществляется совершенно особый синтез времен — предваряющего, предшествующего и последующего.

Если бы следствия поступков и деяний всегда были только позитивны, то нужна была бы только направляющая их детерминанта. Но в возможности негативных следствий действий, совершенных из благих побуждений, и выражается столкновение духовной интенции с реалиями бытия, существования. Ответственность поэтому оказывается гарантией субъекта за разрешение противоречия (в его позитивном или негативном варианте).

Ответственность, которой в психологии было уделено очень мало внимания, представлялась некоторой личностной «чертой». На самом деле это особая проективная способность личности создавать такое ценностное время, такое идеальное экстернальное пространство, в котором осуществление действий, реализация дела, программы и т. д. находится под «покровительством» личности. «Увидеть» эти идеальные ценностные конструкции, создаваемые личностью в ткани, в реалиях жизни, чрезвычайно трудно. Они могут быть воссозданы только на основе философско-методоло-гического подхода. Трудно «увидеть» замысел и способ реализации военной кампании или даже одного сражения из реалии передвижения войсковых частей во времени и пространстве — в театре боевых действий. Но оно подчинено определенной логике, составляющей способ реализации стратегического замысла полководца. Ту же «расстановку сил» (по выражению С. Л. Рубинштейна) осуществляет личность при реальной организации жизни, но эта организация каждый раз подчинена замыслу, принципу, который носит не только когнитивный характер (чем обычно представляется план). Этот принцип или замысел реализуется личностью идеально и. реально одновременно, он воплощается объективно на основе субъективных опор, усилий, гарантов, одним из которых является ответственность.

Таким образом, ответственность выступает как способность личности к организации жизни в соответствии с принципами духовности, человечности, которая предполагает и усилия, мужество самой личности, и способ реализации этичности в реалиях жизни. Одни люди берут на себя ответственность за задачи одного масштаба — за задачи, связанные с близкими людьми, другие способны бороться за улучшение жизни многих людей, третьи — только за свою собственную жизнь.

Ответственность и ее субъектный характер проявляются в том, что она освобождена от контроля социума, она добровольна, глубоко личностна. Именно в тоталитарном обществе было очевидно, что за судьбу народа, за справедливость брали на себя ответственность личности в силу внутреннего призвания, убеждения, совести, а не социального контроля, давления или норм. И именно ответственность по самому большому счету дает личности чувство свободы от давления этого общества и его контроля.

С ответственностью как особой позицией субъекта С. Л. Рубинштейн связывал серьезное отношение к жизни. На наш взгляд, экзистенциализм предложил понятие, которое содержит в себе характеристику не только серьезного отношения к жизни, но именно такого способа ее реализации, который дает субъекту подтверждение этой серьезности. Это понятие подлинности жизни.

Не только личность, погруженная в текущие дела и заботы житейской необходимости, но личность, обладающая мощной рефлексией, не всегда достигает подлинности жизни. Одной рефлексии, одной духовной способности, одних нравственных взглядов недостаточно, чтобы их реализовать в жизни реально, вопреки бесконечным трудностям и противоречиям жизни. Подлинной жизнь становится и переживается личностью как подлинная, когда она реализуется в соответствии с духовными принципами, принципом человечности. Как много вберет для себя личность в свое понимание, представление о человечности определит она сама, но тем более важно, чтобы это представление было максимально реализовано практически, от чего и зависит ее переживание подлинности или неподлинности своей жизни. Пусть масштабы ее деяний будут не безмерны, пусть она проживет лишь свою собственную жизнь согласно принципам человечности — это бесконечно трудно и безгранично много. И чем меньше будет дистанция, разрыв между благими намерениями, идеями, идеалом и реальным их осуществлением, тем более цельной и сильной духовно будет ощущать себя личность и более подлинной будет ей представляться ее жизнь.

Десятки книг написаны философами и психологами о смысле жизни. Но, на наш взгляд, переживание смысла жизни, или жизни как имеющий смысл, связано не только с предваряющим наличием целей, планов, замыслов. Оно связано с мерой соответствия этих в широком смысле притязаний и их реализации — в широком смысле достижений, которая и дает переживание жизни как подлинной, т. е. имеющий смысл. Это и есть время жизни, т. е. тот ее достигнутый личностью способ, который отвечает ценностям, идеалам, принципам человечности.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования