В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Соловьев В.Философские начала цельного знания
Владимир Сергеевич СОЛОВЬЕВ (1853 - 1900) - выдающийся русский религиозный философ, поэт, публицист и критик. Свое философское мировоззрение Соловьев изложил в трактате "Философские начала цельного знания", который может считаться по нынешним определениям наилучшим образцом философской классики, как учение о сущем, бытии и идее.

Полезный совет

На странице "Библиография" Вы можете сформировать библиографический список. Очень удобная вещь!

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторАхутин А.В.
НазваниеТяжба о бытии
Год издания1996
РазделКниги
Рейтинг0.34 из 10.00
Zip архивскачать (545 Кб)
  Поиск по произведению

Открытие сознания (древнегреческая трагедия и философия)

Всем правит молния. Гераклит

В одной из записей, относящихся к 1970-1971 гг., М.М.Бахтин говорит: "Свидетель и судия. С появлением сознания в мире... мир (бытие) радикально меняется. Камень остается каменным, солнце — солнечным, но событие бытия в его целом (незавершимое) становится совершенно другим, потому что на сцену земного бытия впервые выходит новое и главное действующее лицо события — свидетель и судия. И солнце, оставаясь физически тем же самым, стало другим, потому что стало осознаваться свидетелем и судиею. Оно перестало просто быть, а стало быть в себе и для себя (эти категории появились здесь впервые) и для другого, потому что оно отразилось в сознании другого (свидетеля и судии): этим оно в корне изменилось..."'

О чем, собственно, тут речь О возникновении человека или просто о психологическом эффекте Никоим образом. Явление сознания видится здесь Бахтиным в странном, непривычном для нас ракурсе: как событие в мире, — глубже: как онтологическое событие, радикально меняющее смысл бытия сущего, лучше сказать, впервые наделяющее сущее смыслом бытия. Нечто безразличное различилось, настало то, что может быть, быть собой, участвовать в событии бытия. С явлением сознания само сущее как бы оглянулось на себя, вспомнило себя, опомнилось, пришло в себя — словом, само некоторым образом пришло в сознание. Такое пришедшее в себя сущее есть иначе, чем прежде; его бытие уже некое "надбытие" по сравнению с прежним, непосредственно натуральным, которое кончилось, а может быть, никогда и не было... Согласен, все это звучит слишком метафорично, а потому оставим несвоевременную метафизику, пойдем более привычным и добропорядочным путем. Тем не менее читателю следует помнить, что предлагаемая его вниманию работа мыслится не более чем попыткой пояснить одним примером приведенную выше мысль М.М. Бахтина.

Речь пойдет об открытии сознания и в этой связи о древнегреческой трагедии. Что значит "открытие сознания", почему и в каком смысле это событие можно связывать с феноменом греческой трагедии — все это будет выясняться по ходу дела, но некоторые наводящие положения надо высказать сразу, не пугаясь их оголенной схематичности и категоричности. Мир человека всегда уже так или иначе пронизан сознанием, охва-

БахтинММ. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С 341. 117 чен им. Он внятен, значим, осмыслен и только потому так или иначе действен. Однако и сознание поначалу нацело захвачено миром скрыто в нем. В самой форме событий мира открыты человеку формы его участия в мире. Разрыв между обстоятельствами и поступком сведен к минимуму, так что человеческое поведение приобретает как бы инстинктивный характер. В этом смысле я и говорю о состоянии замкнутого или скрытого сознания. Сознание таково в любом устойчивом и хорошо воспроизводящемся мире повседневности. Оно таково в каждой исторически состоявшейся, сложившейся в определенный тип — традиционный, национальный, сословный, бытовой — форме человеческого мира. Оно таково, наконец, в индивиде, поскольку он внутренне определяется своим характером, нравом, типом, родом, своей сословной или профессиональной принадлежностью. Соответственно мы и говорим часто о сознании в этом обобщенно-типологическом плане; языческое, национальное, классовое, мещанское и т.д.

Перед нами, разумеется, абстракции, но абстракции, живущие вполне реально, обладающие реальной, едва ли не демонической силой. Такая всегда-уже- присвоенность сознания так или иначе сложившимся миром создает своего рода поле тяжести, в котором человек встает на ноги, пробуждается для бодрствования. Открытие сознания вовсе не психологический опыт, а тот глубинный и трудный экзистенциальный переворот, который называется еще открытием личности... Исторические формы открытия сознания или, скажем так, формы, в которых человек приходит в себя, обретает неповторимое лицо, обращенное к другим сущим и возможным лицам, — эти формы суть средоточия культур как общезначимых и уникальных опытов бытия человеком. Каждой культуре соответствует также, вообще говоря, своя форма замкнутого или потенциального сознания. Понятно, однако, что эта "культурная материя" характеризуется многими общими чертами. С известной долей условности можно принять в качестве предельной и наиболее ясной формы замкнутого и скрытого существования сознания миф, и мы без труда найдем отчетливые черты мифа в любой из вышеперечисленных форм.

Вот почему разумно начать культурологическое исследование форм открытия сознания именно с античности. Здесь ведь культура соотносится непосредственно с миром живого мифа, и вместе с тем само пробуждение от мифа пережито здесь с предельной трагической силой и осознано с предельной логической ясностью. Задача состоит в том, чтобы показать, как вообще возможен подобный выход, что это за событие и в какой форме оно развертывается. Возможность такого размыкания и выхода из мифа была бы чудом, если бы миф был только структурой, только алгоритмически действующей машиной. Но границы мифа — узлы, связывающие его начала и концы, — входят в состав его событий, существ и вещей. В отличие от мира природы мир мифа не живет собственной жизнью, в которую человеку оставалось бы только включиться. Его "функционирование" существенно зависит от постоянного усилия человека, от его действия, будь это элементарное магическое действие или развернутый ритуал. Центральный мироустрояющий ритуал, имитирующий начальные деяния тео- и космогонии, в свернутом или деформированном виде предваряет, сопровождает и оформляет все важнейшие события: разбивку поселения, строительство дома, брак, роды, смерть, охоту, посев и жатву 2 . Но есть по меньшей мере два ритуала, в которых человек мифа подходит к пределам, к возможности обзора и осознания своего мира в целом. Это (1) ритуал инициации (посвящения) — пробуждение, второе рождение, переход из небытия в мир — и (2) космогонический ритуал нового года, ритуал очищения и обновления, действо, в котором движения, процессии, реплики, загадки и ответы, рецитация сказаний — все призвано воссоздать первотворящие слова, деяния и события-первообразы, чтобы заново устроить мир, оградить его от неустроенной стихии и пустить в ход. Именно к таким точкам стянуто мифическое сознание, именно здесь миф специальными приемами очищает себя от накопившихся неточностей, ошибок, огрехов, недоумений — словом, от следов сознания, неусвоенного, нерастворенного в мире, — очищает и восстанавливает свою алгоритмическую ясность. Протагонисты космогонического ритуала — шаман, царь-жрец, мистагог, вообще космогонический герой-посредник — зачинатель, зачинщик и инициатор, действующее начало мирового хора, но одновременно и наиболее страдательное существо, потому что испытывает и несет на себе бремя не только всеобщей памяти, но и всего неразрешенного сознания. Именно в нем, согласно намеку Аристотеля, и следует искать истоки трагического героя 3 . Филологи и историки культуры столь тщательно изучили мифологические истоки трагедии, что теперь вряд ли кто-нибудь сомневается в том, что изучать и понимать древнегреческую трагедию, игнорируя ее кровную и функциональную связь с мифом и ритуалом, лишено всякого смысла. Теперь можно, пожалуй, даже говорить о возникновении другой, противоположной трудности. Искусство трагедии в Греции V в. до н. э. всецело связано с мифом и тем не менее — уже искусство, а не миф. Оно подражает мифу. Важно понять, что это значит. Театральная постановка устанавливает особые роли и позиции, прежде всего позицию отстраненного зрителя, — позицию, внутренне присущую и драматургу, и актеру, и хору. Миф становится "поэмой", т.е. творением, созданием, изделием автора-поэта, и "теоремой" — зрелищем, схемой, складом событий. Зритель всем сердцем и умом „ только не делом — участвует в происходящем на орхестре. Он эстетически отстранен от действия, освобожден от его смертельной или сакральной реальности.

2 См.: ЭлиадеМ. Космос и история. М ., 1987. С . 43-45,82-92. Arist. Poet., 1449a 10. Подробнее см.; Толстой ИЛ. Аэды: Античные творцы и носители древнего эпоса. М., 1958. С. 26-43.

Но не только это, не только уяснение собственно художественной природы трагедии, понимание того, что искусство — это миф, в котором уже не живут, — его рассматривают, осмысляют, осознают, — помогает нам уловить смысл интересующего нас превращения. Сам«; содержание трагедии имеет прямейшее отношение к делу.

Трагический театр не просто одно из выражений или одна из форм, в которых это событие происходит. Открытие сознания — это-то я и хотел бы показать — составляет само содержание трагедии, то, о чем она рассказывает и что показывает. Трагедия есть зрелище сознания, сознание как зрелище. Героизм трагического героя — героизм предельного сознания.

Поэтика

Теперь, после того как основные предпосылки и предрассудки автора в какой-то мере, буду надеяться, прояснены и обозначена основная перспектива нашей темы, легче увидеть, как и где пройдет путь исследования.

Не будет, наверное, большой неожиданностью, если поиск ответов на поставленные выше вопросы мы начнем с изучения "Поэтики" Аристотеля.

"Поэтика" значима для нас во многих отношениях. Во-первых, потому, что это единственное произведение, в котором достаточно подробно разобрана не только внешняя, но и внутренняя форма трагедии, ее смысловое средоточие и целенаправленность. Во-вторых, потому, что перед нами здесь развернутое понимание греческой трагедии греческим умом и, если мы хотим, чтобы наше собственное понимание (и даже просто художественное восприятие) имело отношение к делу, оно должно быть направлено, подготовлено, образовано продумыванием Аристотелевой "Поэтики". В-третьих, потому, что, если рассматривать "Поэтику" не изолированно, а как часть или даже своеобразное преломление аристотелевской философии в целом, ее содержание перерастает рамки трактата по теории искусств, и возникает возможность использовать систему ее понятий для описания сознания как экзистенциального начала собственно философского расположения ума. Именно "Поэтика" Аристотеля позволяет понять, как и почему трагический театр приводит человека в сознание, иначе говоря, пробуждает в нем то самое тотально отстраняющее удивле-ние, которое готово разразиться собственно философской мыслью.

Напомню для начала несколько общеизвестных утверждений Аристотеля. Истоком всякого искусства Аристотель считает "мимесис" — подра-120 жание — свойство, прирожденное человеку и отличающее его от экивотного. В самом деле, подражание представляет собой как бы элементарный акт осознания. Оно замещает натуральный предмет иди практическое действие их миметической имитацией (в движениях, звуках, изображениях) и тем самым уже отстраняет человека от собственного мира, дает место отношению к этому миру и к себе в нем, допускает не только обучение, но и свободное рассматривание, игру (см.: Роес, 1448 Ь5-20).

Миметическая имитация мифа, сколь бы ритуальной она ни была, всегда уже содержит в себе возможность зрителя, располагающегося вне, в стороне от (самого же себя как) участника действия. Поэтому "мимесис" — начало (возможность и формирующий исток) мусиче-ских искусств. То особое подражание, которое составляет суть искусства (в узком смысле слова), отличается не столько средствами подражания — ритмическая речь, гармонизированный звук, танец, действо, сколько целью, направленностью подражания. Поэт, говорит Аристотель, отличается от историка или, например, физиолога (как Аристотель часто называет тех, кого мы называем натурфилософами) не тем, что он пишет метрами, а те прозой. "Между Гомером и Эмпедоклом нет ничего общего, кроме метра" (47Ы5) 4 . Парменид, добавлю от себя, писал гекзаметром, однако его столь же мало можно счесть эпическим поэтом, как и Эмпедокла. Можно переложить и рассказы Геродота каким-нибудь метром, от чего он не перестанет быть историком. "Различаются они тем, — говорит Аристотель, — что один говорит о том, что было, а другой о том, что могло бы быть. Поэтому поэзия философичнее и серьезнее <важнее> истории, — ибо поэзия больше говорит об общем, история — о единичном" (51Ь4-8). Заметим пока лишь эту странную на первый взгляд связь между "общим", "возможным" и "важным", с одной стороны, и внутреннюю перекличку поэзии — эпоса и трагедии прежде всего — с философией, которая, как известно, тоже направлена к "общему", "важному", "первичному".

То, что стремится миметически представить поэзия, относится к сфере общего как возможность, касающаяся каждого в существе его бытия. Эта сфера противопоставляется сфере "единичного" (и случайного), сфере фактической истории, повествованию о том, что имело или имеет место на земле, о курьезах, странностях, обычаях, происшествиях, войнах... Все это не интересует поэзию, ни эпическую, ни трагическую. Сюжет трагедии представляет не несчастный случай, не страшное происшествие, не "вот, как бывает". Внимание трагического поэта сосредоточено на общем. Но это общее должно быть представлено художником как вполне возможное единичное происшествие, как некая "история", в которой сосредоточено и вь ражено нечто общезначимое. Трагическое событие поэтому не eai нично, а единственно по смыслу.

В дальнейшем, приводя беккеровскую пагинацию "Поэтики", будем опускать первые две цифры (14) и указывать только две последние. Цитируется преимущественно перевод МЛ. Гаспарова.

Задача поэта состоит в том, чтобы совместить в одном зрелище ад,, ненное вероятие (возможность), внутреннюю убедительность (логичс скую связность) и смысловую общезначимость (общность) события Но вернемся к Аристотелю. Вот его определение сущности трагедщ. "Трагедия есть подражание действию важному и законченному имеющему [определенный] объем, [производимое] речью, услащен ной по-разному в различных ее частях, [производимое] в действии ; не в повествовании и совершающее посредством сострадания у страха очищение подобных страстей" (49Ь24-27).

Определение указывает, во-первых, что есть предмет подражания в трагедии, во- вторых, основные средства, с помощью которых строится подражание, и, в-третьих, цель трагического подражания. Чуть ниже Аристотель говорит о средствах, выделяя среди них главные и второстепенные.

Продумаем это определение сути трагедии, двигаясь как бы извне, от более или менее внешних ее элементов, всегда сопутствующих театральному зрелищу, но, вообще говоря, не обязательных, к сущност-ному ядру трагедии, к тому, без чего она перестает быть самой собой, сколь бы при этом живописно, потрясающе и "трагично" ни выглядело само зрелище. Поскольку трагическое подражание зрелищно и производится действующими лицами, необходимо место действия, т.е. специальное устроение сценического пространства, чтобы глаз зрителя был настроен видеть то, что имел в виду поэт. Аристотель называет конструкцию и декорацию сцены устроением зрелища (или взора) (49Ь31). Необходима далее музыкальная организация действия — создание ритмического и мелического строя, который с самого начала охватывал бы действие единством формы. Вторым средством подражания является речь, построение которой важная, но, как видим, далеко не единственная часть творчества трагического поэта. Музыкальную композицию, метрический строй хоровых партий, ритмику стихомифий — все это можно было бы по аналогии назвать устроением слуха.

Настроенные таким образом зрение и слух зрителей направлены к "предмету", к тому, что, собственно, с помощью музыкально и сло-весно развертываемого на сцене действия изображается и чему, далее, это изображение подражает. Предмет подражания определен Аристотелем тоже структурно, он содержит три момента: первое по сути — законченное действие, а вместе с ним две его "причины", внутренние связанные друг с другом, — мысль и нрав (этос). Эти три неравнозначных момента находятся в довольно-таки сложных взаимоотношениях; можно, пожалуй, даже сказать, что не само по себе действие, а именно эта напряженная, позначная связь действия, помысла и нрава как раз и составляет не ержание трагической коллизии.

„^ мы подходим к очень важному месту. То действие или скорее гвязь действий, на подражании которой сосредоточена сама суть ягического зрелища, Аристотель называет мифом. Миф же, по его пвам есть не что иное, как или <· — -очетание, склад действий (поступков, событий) (50а3-5). Такое сочетание, такая внутренняя связность действий и событий, что они складываются в нечто целое и внутренне законченное, есть, по мыс-ям Аристотеля, миф, и именно так понятый миф образует цель ^50а22), "начало и как бы душу трагедии" (50а38). Лишенная этой души, трагедия распадается, она утрачивает смысл и единство, и его уже нельзя возместить ни единством действующего героя, ни единством времени и места, ни ужасом происходящего. Она разрушается, как бы ни тщились имитировать ее с помощью прочих ее элементов. Известность имени и даже трагической судьбы героя, выведенного на сцену, вовсе еще не делает представление трагическим. Не герой сам по себе делает происходящее трагедией, наоборот, "склад событий" может открыть трагизм и неведомого героя (51Ь22). Вот почему "ясно, что сочинитель должен сочинять не столько метры, сколько мифы: ведь сочинитель он постольку, поскольку подражает, а подражает он действиям" (51Ь27). Следуя Аристотелю, можно, значит, так охарактеризовать то, что стремится подражательно представить трагическое зрелище. Во-первых, как мы помним, это нечто "общее", общезначимое, относящееся к всеобщей определенности бытия, а не к случайной фактичности существования; речь, далее, идет о чем-то внутренне затрагивающем человека в его бытии и потому "серьезном" или "важном"; вместе с тем при всей отстраненности от жизненной повседневности это общее и важное должно быть "возможным", т.е. логичным, по меньшей мере правдоподобным. Теперь это общее, важное и возможное раскрывается как "законченное действие", завершенная в себе связь действий, целостное событие жизни. Наконец, источник, прообраз и как бы общий схематизм такой связи действий и событий в завершенную целостность, которую ищет сочинитель трагедии, Аристотель видит в мифе, так что сочинить трагедию значит прежде всего сочинить миф.

Ясно, что миф, о котором говорит тут Аристотель, миф как источник и схема трагедии, весьма далек от архаического мифа. Миф сам по себе уже достаточно отошел в легендарную даль и эстетизирован эпосом, чтобы стать кладовой поэтических сюжетов, И все же даже нам, всего лишь читателям Эсхила и Софокла, при всех филологических штудиях не умеющим уловить и малой части сакральных намеков и смыслов, внятных каждому афинянину, — даже нам ощутимо, с какой серьезностью относится трагический поэт к мифу, с каким жутким трепетом он припоминает миф, чтобы подражать ему в своей постановке. Ничего похожего нет ни у Гомера, ни даже у Гесиода.

Как бы там ни было, из определения Аристотеля явствует, что трагедия по самой сути своей непосредственно соотносится с мифом, а не с жизненными приключениями. В трагическом произведении не должно быть и духа авантюрного романа или психологической драмы. Но миф здесь, разумеется, не басня, не метафора, не абстракция.

Он жизненно серьезен и, стало быть, прямо соотнесен с жизнью. Как Так, как связное, форма и целостность соотнесены с бессвяз-, ным, рассеянным, неопределенным, несостоявшимся. Чтобы отнестись к жизни, трагедия должна сначала сформировать из нее как из материала нечто мифоподобное. Первым делом нужно показать, каким образом события жизни, по видимости случайные, могут сло- 1 житься или сокровенно складываются в нечто необходимое и цель-[ ное, в некое подобие мифа. Первый шаг — собирание жизни в нечто целое, обозримое. На этом пути к мифу трагик и мог опереться на две определенности — две "причины" трагического сочетания действий, которыми жизнь уже сцеплена и обобщена: образ мыслей и характер. Поэзия говорит не о случайных людях, а о героях, имена которых связаны в памяти с известным типом поведения, нравом, характером. Характер и есть, по слову Аристотеля, то общее, что стремится показать поэзия, ибо "общее есть то, что по необходимости или вероятности такому-то [характеру]'подобает говорить или делать то-то" (51 Ь9). Характер выражает определенность образа мыслей (свой ум) (50Ь4), устойчивую склонность или постоянство предпочтений (Ь7-11), определяющее направление выбора, вообще отделяющее для человека действительное от возможного и несуществующего и тем самым уст-рояющее или разрешающее мир как "свой мир". Поэтому-то Аристотель и называет "две причины действий, мысль и характер, в соответствии с которыми все происходит к удаче или к неудаче" (50а 1-3).

Этос как общее и формирующее вплотную подходит к мифу как предмету трагического подражания и решительно не совпадает с ним. В этом несовпадении все дело. Для трагического поэта важно не "каковы люди", а что происходит с человеком, не тот или иной образ действия, а превратности деятельного осуществления человека, трагическая связь успеха и поражения, счастья и несчастья.

"Цель [трагедии — изобразить] какое-то действие, а не качество, между тем как характеры придают людям именно качества, а счастливыми и несчастливыми они бывают [только] в результате действий. Итак, [в трагедии] не для того ведется действие, чтобы подражать характерам, а, [наоборот], характеры затрагиваются' (- — привлекаются) [лишь] через посредство действий", — так что, заключает Аристотель, если без действия трагедия невозможна. то без характеров вполне возможна (50а 14-26). Миф, — сцепление действий, образующее целое и законченное событие, — душа, сущность. «ЧТО» трагедии • момент, без которого нет трагедии, а характе-

1 — качества, нечто вторичное и определяемое этой сущностью. Поэт должен найти или сочинить такие характеры действующих пмц которые необходимы, чтобы могло развернуться трагическое действие; сначала надо представить чертеж сочетания событий - миф), а уже затем подбирать к нему характеры, сочинять свойственные им мысли и речи, изукрашивать жизненными оттенками графический рисунок трагедии (50а39, 55а34-55Ь23). Трагедии подходит, значит, не всякий характер, а как бы уже обобщенный. Аристотель дает несколько его определений. Прежде всего, очевидно, это должен быть деятельный, целеустремленный, стремящийся к осуществлению характер, иначе не будет действия (50а 16). Далее. "Трагедия есть подражание людям лучшим, чем мы" (54Ь8). Но не слишком, потому что вид крушения достойного во всех отношениях человека вызывает не сострадание, а возмущение (53а7). Тем не менее трагический герой скорее лучший, чем худший (а 17), во всяком случае добропо­ рядочный (хрг|сто<;), если и совершающий преступление, то по ка- с кой-то ошибке ( — 53а l 1), как бы промахнувшись.

Иными словами, трагический герой есть человек по преимуществу, человек, взятый в очищенной, подчеркнутой, выявленной и идеали-зованной человечности, разумеется в греческом ее понимании. Он не беспорочен, но и не подл, им движет своя, но нравственная воля, J он порядочен, скорее даже лучше других, что не спасает его от жес- А токих промахов и огрехов, присущих самой природе человеческого характера и действия.

Вот почему именно судьба, а не своеобразие характера трагического героя (который есть лишь условие того, чтобы жизнь доросла до судь- Ц бы) существенна в герое. И вот почему эта судьба затрагивает людей независимо от их характеров, почему она способна вызвать сострадание, страх и то, что Аристотель однажды называет вместе с этими трагическими патосами, — человеколюбие (, — 52Ь39).

Идея человека как такового, конструирующая трагического героя, возводит этос, т.е. замкнутую в себе индивидуальность, живущую "своим" < умом, в "своем" мире, в судьбу как общезначимую возможность. Эта идея не противопоставляет индивидам некую усредненную абстракцию человека вообще, а сводит их лицом к лицу, собирает их в сознании как соучастников и сосвидетелей события сбивания челове- ¦ ком. И не здесь ли кроется смысл трагического "очищения" Основное же качество трагического героя, благодаря которому его действие способно обрести завершенную целостность, а он сам — осуществиться в нем, — это качество — последовательность и неуклонность последования. Ведь трагическое сочетание событий исключает случайность, в них "не должно быть ничего нелогичного, иначе они вне трагедии" (54Ь). Это прямо подводит нас к той характеристике трагического героя, которая чаще всего встречается у самих трагиков и занимает одно из центральных мест э исследованиях о греческой трагедии, но о которой Аристотель здесь почему-то ничего не говорит. Я имею в виду пресловутую "хюбрис" () — -у А пренебрежения", как говорит Аристотель в "Риторике" (1378Ы5) некая надменность воли, оскорбительно, с неосознанным удовольствием пренебрегающей достоинством другого, ее упрямая, ослепленная и упоенная своей правдой однозначность. В понимании этого слова нужно, впрочем, всегда помнить о том, что трагедия изображает не злодеев, преступников и деспотов, а "лучших" и "добропорядочных" и что с той же самой "хюбрис", которая ввергла его в трагическую "ошибку", герой стремится к вьмснению истины, чему ярчайший пример Эдип, этот неутомимый преследователь самого себя.

Обобщенный и вместе с тем твердый и определенный характер трагического героя, сосредоточивающий в себе не столько качества сколько саму суть человека, обеспечивает энергию, логическую последовательность, т.е. внутреннюю связанность действия и возможность его сложиться в нечто целое, законченное. Не сам по себе ге-/ рой существен для трагедии, а некое событие, возможное только с ним. Суть трагедии концентрируется в центральном событии. Посмотрим, как описывает его Аристотель.

Целое, напоминает Аристотель (50Ь2б—Ь32), — то, что имеет начало, середину и конец; значит, ничего до начала, ничего после конца, все внутри. Именно все. Не нужно даже вспоминать другие тексты Аристотеля (см., например: Phys ., Ill , 6, 207а9-14), чтобы уяснить: целое, по определению, не может быть связано с чем-то вне него, этого "вне" просто нет, оно целое потому, что все втянуло в себя. Любое целое — образ всего в целом, не фрагмент, не событие в жизни, не авантюра, а вся жизнь, стянутая в одно событие, решающее — здесь и теперь — жизнь в целом. "Сей день, — говорит Тиресий Эдипу, — родит тебя и уничтожит" (ОТ, с. 438).

Жизненные истории и происшествия не имеют ни начала, ни конца, ни середины; рождение и смерть приходят извне, ничего не начинают и не заканчивают. Трагедия же по сути своей эсхатологична, а для античности это значит, что она, во-первых, глубинно связана с ми--. фом, ибо только миф дает поэту жизнь в формах и схемах ее внутренней связности, а во-вторых, доводит эту мифическую связность до предела, до того конца, в котором заканчивается сам миф. Событие, в котором жизнь оказывается обозримой в целом 5 , как нечто законченное и свершившееся, т.е. собственно событие, само вершащее, заканчивающее жизнь (сколько бы она потом ни длилась), — такое событие и есть смысловой и структурный центр трагедии. Целостность трагического действия сосредоточена вокруг этого центра, и только поэтому оно имеет вполне определенный объем во времени и пространстве. Вовсе не условия театрального представлеа сама природа изображаемого предмета, замечает Аристотель ,ОЬМ-5 lal 5), требует этой ограниченности, ясности и легкой обо-пнмости. Чем же определяется этот объем "Тот объем достаточен, „угри которого при непрерывном следовании [событий] по вероятности или необходимости происходит перелом от несчастья к гчастью или от счастья к несчастью" (5 lal 2- 15). Перелом то , к противоположному — вот в чем середина, центр, сре-лоточие трагедии.

См„ Маргвелашвили Г. Сюжетное время и время экзистенции. Тбилиси, 1976.

Это ее — цель, определяющая законченность: начало, конец и смысл целого. Только эта точка, это завершающее деяние, само действие заканчивающего поворота к началу, а вовсе не весь объем завершаемых здесь и сейчас событий важен для трагедии. Сама история, внутреннее заканчивание которой раскрывает трагедия, может быть сколь угодно длинной: поход Ксеркса на Грецию, десятилетие троянской войны, 30 тыс. лет космической тяжбы богов. Только теперь мы достигли эпицентра трагического действия. Это и есть та единственная точка, где в мифе, тщательно построенном трагическим подражанием, живет сама трагедия. Миф связует жизнь в целое, но не совсем. Он всегда представляет историю героя как звено в истории рода. Колесо преступления и возмездия катится без начала и конца. Именно миф дает образ родового проклятия, чуждого, не- J , умолимого рока, — образ, который трагедия стремится осознать и ' преодолеть. Трагедия добивается предельного сведения счетов, она останавливает колесо, заканчивает качение мифа, сталкивает друг с другом преступление-возмездие и возмездие-преступление или вжимает их в одного человека. Точка, в которой встречаются две противоположные целеустремленности, где пересекаются путь вверх и путь вниз, собственно трагическая точка трагедии — момент, вызывающий сострадание и страх, — эта точка характеризуется Аристотелем трояко, '\ как точка перелома (перипетия), точка узнавания и точка патоса. Переломом или перипетией называется вполне соответствующий логике дела, необходимо (или вероятно) из нее следующий и потому тем более неожиданный переворот дела в свою противоположность. Например, пришедший спасти — губит или собирающийся убить — погибает сам (52а4— а22-28). "Узнавание же (), как ясно из названия, есть перемена от незнания к знанию..." (а29). Причем лучше всего, когда узнавание происходит вместе с переломом, ибо это и будет производить сострадание и страх (а39). "Патос же есть действие, губительное или болезненное..." (52Ы2). Перелом, узнавание и патос (смертельная боль узнавания, запечатленная в маске, в которой с самого начала выступает герой) — три внутренне связанные стороны одного мгновения. Это очевидно в такой классически чистой трагедии, как "Эдип-царь", хотя, конечно, в других трагедиях эта связь могла быть представлена неполно, затушевано и искаженно. С самого начала трагедия подготавливает перелом. Тень подозрения падает на все происходящее. Речь второстепенных персонажей (вро. де наблюдателя в "Агамемноне" Эсхила или хора рабынь в его "Ход. форах"), речь хора и протагонистов, не говоря уже о речи пророков и ясновидцев (Кассандра в "Агамемноне", Тиресий в "Эдипе-царе" Софокла), полна таинственных намеков, явных и неявных недомолвок, двусмыслиц 6 . И когда наступает перелом, все как бы останавливается мгновенной вспышкой молнии узнавания, застывает в свете сознания, не могущего совпасть с миром, снова впасть в мир, вернуться в мир действия.

Все знаемое оказывается незнаемым, полюса оборачиваются, значе-• ния меняются на обратные. Открывается не поучительный смысл, а i неустранимая, коренная загадочность бытия и человека. "Это напряжение... — пишет Ж.-П. Вернан, — делает трагедию вопрошанием, не имеющим ответа. В трагической перспективе человек и человеческое действие рисуются не как реальности, которые можно было бы определить или описать, а как проблемы. Они оказываются загадками, двойной смысл которых никогда не может быть ни устранен, ни однозначно зафиксирован" 7 Так Эдип, разгадавший загадку Сфинги о человеке, открывает в конце концов себя, человека, как неразрешимую загадку. "Его истинное величие состоит именно в том, что предельно выражает его загадочную природу: в вопрошании" 8

Если для трагедии важно именно законченное действие, даже сам момент его заканчивания или узнавания законченным, свершившимся, состоявшимся в себе, то, собственно, вовсе не действие — предмет изображения в трагедии, а этот самый момент "теперь" (), когда пришла твоя "пора" () сбыться, т.е. момент внутренней завершенности и исполненности жизни (), когда вся

6 См . об этом : Stanford W. Ambiguity in Greek literature: Studies in theory and practice. N . Y .; L , 1972, Ch . X , XI . P . 137-173. Подробный анализ структуры и языка "Эдипа-царя", изобилующего двусмыслицами, скрытыми голосами и тайными значениями имен, дан Ж.-П. Вернаном ( VemantJ .- P ., Vidal - Naquet Р. Mythe et cragedie en Grece ancienne. P ., 1972. P . 101-131). "Для каждого протагониста, — замечает Вернан, — замкнутого в своем собственном мире, словарь, которым он пользуется, остается большей частью темным; слово имеет один-единственный смысл. С этой односторонностью сталкивается сила другой односторонности. Трагическая ирония может состоять в том, что обнаруживается, как по ходу действия героя буквально "ловят на слове", — на слове, которое оборачивается против него, давая ему на горьком опыте узнать тот смысл, который он избегал узнавать" (р. 35). Напомню в этой связи известную мысль М.М. Бахтина: "...открытие человека-личности и его сознания (не в психологическом смысле) не могло бы совершиться без открытия новых моментов в слове, в средствах речевого выражения человека. Раскрывается глубинный диалогизм слова" (Бахтин ММ. Указ . соч . С . 317).

7 VemantJ.-P., Vidal-Naquet P. Op. ci t. P. 31. " Ibid . P . 131.

дань в целом с ее прошлым и будущим, освещенная некоей мол-„ей сознается героем (и зрителем) сосредоточенной в этом единст-енном поступке. Сознается потому, что впервые и навсегда созда- rt u i и раскрывается (так Эдип перед последним узнаванием говорит, "Де о " — "ибо вот настал срок всему открыться" _ ОТ, с. 1050). Момент трагедии есть момент истины, по- гречески - — не-сокрытости 9 , явленности, когда жизнь сознается как ^ моими действиями сбывшееся бытие всегда бывшей судьбы. Бытие, о \ котором можно сказать словами Парменида, что оно "не было, не будет, потому что все целиком пребывает теперь (0). Единое, сплошное..." ( DK В 8, 5). Здесь действия, по ходу которых можно было рассуждать, соображать, размышлять, складываются в цельное событие, которое можно только сознавать. Впрочем, о внутренней структуре и содержании этого решающего мгновения я буду подробно говорить дальше. Теперь же — только одно замечание. Конструкция трагического мгновения — исходный пункт, целевая причина, композиционный центр трагедии. Более того, именно эта эстетически идеализированная обнаженность, зримость момента истины впервые утверждает сам театр в средоточии жизни. Ведь никакой поступок сам по себе не завершает жизнь, не формирует ее в судьбу.

Действие, созидающее законченный в себе образ сбывшегося, предполагает позицию вне переживаемой жизни и соответственно по природе своей эстетично. "...Страдание, — замечает М.М. Бахтин, — предметно переживаемое изнутри самого страдающего, для него самого не трагично; жизнь не может выразить себя и оформить изнутри как трагедию. Изнутри переживания жизнь не трагична, не комична, не прекрасна и не возвышенна для самого предметно ее переживающего и для чисто сопереживающего ему; лишь поскольку я выступлю за пределы переживающей жизнь души, займу твердую позицию вне ее, активно облеку ее во внешне значимую плоть, окружу ее предметной направленности ценностями... ее жизнь загорится для меня трагическим светом, примет комическое выражение, станет прекрасной и возвышенной" 10 .

Действие жизни может быть представлено завершенным там, где оно всей энергией, присущей героическому действию, отрывается от себя в созерцание, обращается в зрелище для себя, — где, иными словами, в самой жизни коренится и зарождается трагический театр. Можно, пожалуй, даже сказать, что трагический театр не просто подражает законченному в себе действию, не просто изображает то, что иногда происходит в жизни (пусть и в жизни мифа), — нет, трагический театр, искусство и есть сам акт завершения.

Философскую значимость такого прочтения настойчиво утверждал, как известно, М. Хайдеггер, Бахтин ММ. Указ. соч. С. 61.

129 композиция

Посмотрим теперь, как поэтика собирания жизненного действия в законченное целое реализуется трагическим поэтом в формах дра-матургической композиции. Как трагик скрещивает, сводит к одной точке пути жизненного пространства, уже предначертанные мифом Как объемлет он времена и сосредоточивает в одном мгновении эпохи и пласты времен Как словом, стягивает он божественный космос в обозримый космос сцены, на которой все божественные силы, содействовавшие и противодействовавшие поступкам, стоят, как хор, вокруг героя Как стало быть, распределенные по разным местам, временам и ситуациям (а потому и не встречавшиеся, как день и ночь) действия и облики героя сводятся в этом сценическом космосе на очную ставку для сведения счетов и концов с концами Как происходит встреча человека с самим собой, от которой герою нельзя уклониться в этом остановленном и насквозь прозрачном космосе Короче, как трагический поэт композиционно организует событие, в котором человек замечает себя, приходит в себя и буквально сталкивается с собой в неразрешимой распре Разбирая выше принципы аристотелевской "Поэтики" и неявно сопоставляя их с известными нам образцами трагической поэзии, мы подразумевали, вообще говоря, определенную, а именно софоклову, трагику, более того, именно трагику "Царя Эдипа", и впрямь едва ли не идеальную. Однако в дальнейшем я ограничусь почти исключительно разбором эсхиловских драм.

Эсхил — уроженец Элевсина, потомок старейшего рода евпатридов и элевсинских архонтов. По всей видимости, он был хорошо знаком с ритуалом элевсинских мистерий, во всяком случае существует предание, что он подвергался преследованиям за раскрытие в трагедиях неких тайн, известных только посвященным. Эсхил дважды, в 471 и 458 гг., по приглашению Гиерона I Сиракузского посещал Сицилию и умер там (в г. Гелы). По-видимому, живя в Сицилии, он был в общении с пифагорейцами. Цицерон передает мнение, согласно которому Эсхил ничуть не меньше пифагореец, чем поэт. "Аутентичность этой традиции, — замечает Дж. Томсон, — богато подтверждена свидетельствами из его сохранившихся пьес"". Пифагореизм рубежа VI — V вв. до н.э. прежде всего религиозная секта со своей теологией и космологией, с детально разработанным культом и системой очистительных обрядов. Помимо этого, отмечают особое внимание Эсхила к архаическим пластам эллинской мифологии, близость его мира к миру гесиодовой "Теогонии", причем все пройденные стадии теогонического процесса как бы вновь ставятся им под вопрос".

The Oresteia of Aeschylos / Ed. wich an introd. and comment. by G. Thomson: Vol. I-II. Prague , 1966. Vol. I. P, 15. Дальнейшие сведения об Эсхиле см ., напр .: Dietrich P. Aischylos // Paulys Real-Encyclopadie der classischen Altertumwissenschaft. Stuttgart , 1894. Bd . I . S . 1065-1084. i 3 o

Все это насыщает трагедии Эсхила развернутыми и сложными, не всегда уловимыми метафорами, намеками, отсылками, образами, которые уходят корнями в разнородные мифы, весьма далекие от традиционной олимпийской героики, но складываются поэтом в однородную фактуру художественного произведения. Схема и символика канонического ритуала, событийная связь традиционного мифа, как и теологемы новейших религиозных течений или неслыханное переосмысление мифического наследия, — все это берется поэтом как формы композиционной, драматической, поэтической техники, с помощью которой он создает не ритуал, не миф, не теологему, а театральное зрелище. Трагическая муза здесь формирующая "причина", а традиция — материя. Но трагическая поэзия, преобразующая миф, находит точку опоры в самом мифе. Уже отмечалось, что в космосе мифа существуют особые, "горячие" точки, в которых поэт и может посеять трагедию.

В этой связи я говорил о ритуалах инициации (посвящения) и Нового года. Между ними при всем функциональном различии существует глубокая связь, которая обнаруживается в том, что символика обоих ритуалов в важнейших чертах крайне близка. Во-первых, и в том и в другом случае переживают в самом деле "мертвую" точку — момент заканчивания, завершения полного круга жизни, момент смерти. Во-вторых, в этой точке весь космос мифа собирается, сосредоточивается в "здесь и теперь". В этой точке встречаются не просто разные части мифического мира, а разные миры, разведенные по времени и пространству: мир живых и мир мертвых, верхний мир и нижний, прошлое и будущее — все собираются вместе, узнают, со-знают друг друга. В-третьих, это прохождение через смерть — не только посвящаемого человека, но и всего возобновляемого мира — обусловлено неким решающим деянием, которое лежит в основе космического порядка: решение загадок, жертвоприношение, изгнание "козла отпущения"... Существует как бы дополнительность космоса, вобранного в бога, и бога, развернутого в космос. Это выражается, как правило, в мифологеме жертвоприношения жреца (бога или его воплощения, царя). В-четвертых, как ритуал Нового года, так и ритуал посвящения суть прежде всего ритуалы очищения, — очищения космоса, полиса и человека. Существует определенная связь между мотивом изгнания Эдипа из Фив и афинским ритуалом очищения города на празднике Фаргелий. Ж.-П. Вернан приводит множество свидетельств, подтверждающих эту связь и делающих очевидным, что Софокл в "Эдипе-царе" воспользовался именно этой ритуальной схемой очищения полиса и космоса путем изгнания (или убийства) "ти-

Solmsen F. Hesiod and Aeschylos. Ithaca , 1949. 131

"тирана", объединившего в себе божественнейшее и позорнейшее 13 . Нет сомнения, что ритуал для трагического поэта — кладезь композиционных схем. Здесь все уже как бы подготовлено, остается лишь вдруг задержаться вниманием на каком-нибудь этапе, остановиться, присмотреться, задуматься... и вот мистериальные "проходы", "нисхождения", "восхождения", "агоны" обрисовывают сценические пролог, завязку, перипетию, узнавание, катарсис. Трагедия, замечали мы, берет предметом своего подражания не само действие, а как раз момент его заканчивания, завершения — единственный момент, придающий случившемуся окончательный смысл свершившегося, время созревания и исполнения сроков, это момент трагедии, которому она не дает миновать, пройти, который она останавливает и раскрывает в театральном зрелище.

Таков смысл центрального события трагедии — перипетии, поворота к противоположному. Это — "эпистрофа", возвращение, оборачивание назад, к началу, свертывание прямолинейного пути достижения цели (счастья) в круг осуществления жизни, которая предстает здесь и сейчас вся целиком, сосредоточенная в одном событии или поступке.

Потому-то она и может быть здесь увидена в целом, опознана, узнана. В момент заканчивания, поворота к противоположному, к началу вся энергия героического действия оборачивается энергией узнавания. дознавания, расследования, припоминания, осмысления. Когда Фивы под властью Эдипа постигает космическая катастрофа и дельфийский оракул указывает ее причину в том, что убийство Лая осталось безнаказанным, Эдип начинает свое следствие. "Я сам явлю все с самого начала ( ' ), — говорит Эдип, не замечая роковой двусмыслицы этого "я сам явлю", — ибо достойно Феба и тебя, — обращается он к хору, — чтобы вернуться () к тому мертвецу" (ОТ,
с. 132 ел.). Так начинается "действие" трагедии, и все оно заключается в
расследовании, суде и казни Эдипом самого себя.

Так или иначе, едва ли не каждая трагедия строится вокруг возвращения туда, где начались заканчивающиеся сейчас события. "Действие" "Персов" — это ожидание вестей о судьбе персидского войска, ушедшего в Элладу, узнавание о его гибели, урок, извлекаемый из свершившегося тенью Дария, возвращение Ксеркса и коммос. Трилогия о Данаидах начинается возвращением потомков Ио, "аргосской телки", туда, где началась вся история, к родному Аргосу. "Орестея" начинается возвращением Агамемнона домой из-под стен разрушенной Трои, заканчиванием десятилетнего "действия". Орест возвращается в Аргос, "чтобы покончить (буквально "увенчать", положить ключевой камень. — АА.) с проклятием дома ( )" ( Ag ., с. 1283).

13 VemantJ.-P, Vidal-Naquet P. Op. cit. P . 117-126. 132 Внимание трагического поэта приковано к ключевому моменту возвращения, потому что здесь действие останавливается и его энергия переключается в иное измерение.

Сосредоточиваясь на этом моменте, трагедия захватывает героя на смысловой границе его жизни и движется вглубь.

Это движение в особенности наглядно у Эсхила. Хор независимо от того, участвует ли он в действии наравне с героем, как, например, в "Молящих", или же подчеркнуто беспомощен, как в "Агамемноне", в лирических "стояниях" — стасимах — движется вглубь. Он погружает переживаемое героем событие в контекст мифа, причем мифа странного, переосмысляемого трагически встре­ воженной памятью. Парод и первые три стасима "Агамемнона" обременяют героя невероятным грузом исторического и космического смысла. Судьба человеческой истории и проблема божественной справедливости фокусируются в трагической судьбе Атрида.

Не забудем, что в греческом театре зрители не меньше, чем автор, заранее знают не только сюжетное содержание представляемого мифа, но и многочисленные его толкования у других поэтов, и трагиков в том числе. Зритель обладает божественной полнотой знания событий; вовсе не неожиданный поворот сюжета или странная развязка занимают его. Внимание зрителя приковывает нечто в складе событий, что оказывается вечно новым и вечно важным, некое от­кровение, в котором приключение жизни предстает в новом, смертельно значимом свете. Решающий, судьбоносный момент, как правило затерянный в неразберихе жизненных обстоятельств, схватывается трагическим поэтом с помощью мифа, уже организовавшего и оформившего жизнь в нужном направлении. Этот момент останавливается и развертывается на сцене как момент, обладающий смысловой глубиной. В трагическом зрелище этот момент, этот странный момент уже не просто минует вместе с другими минутами жизни — наоборот: все предшествующее осмысливается им и оказывается лишь подготовкой к нему, а все последующее — "механическим" следствием решения и поступка, преодолевающих — на свой страх и риск — трагическую "амеханию".

По горизонтали жизненного действия зритель доходит до точки, в которой привычное движение мира останавливается, и открывается некое вертикальное измерение. Это и есть ситуация трагической апории (непроходимого места). Чтобы отметить несколько характерных черт подобной апории, разберем эпизод, далеко не центральный и все же весьма показательный для описания трагической ситуации. Я имею в виду так называемое "Размышление Пеласга" в "Молящих" Эсхила 14 .

В разборе этого эпизода я опираюсь на ст.: Ярхо ВН. Размышление и Решение Пеласга в трагедии Эсхила "Молящие" // Вопросы античной 133

Пятьдесят дочерей Даная, потомка аргивянки Ио, припали к алтарям Аргоса с просьбой защитить их от преследования сыновей Египта их двоюродных братьев, которые хотят насильно взять их в жены Когда царь Аргоса Пеласг уясняет, что Данаиды вполне могут претендовать на защиту Зевса-Хикесиоса, покровителя молящих об убежище, он оказывается в затруднительном положении. Ведь при­ нять девушек под защиту города — значит подвергнуть город прямой опасности войны с Египтиадами. "Невозможность действовать (аме-хания) и страх овладели мною, — восклицает Пеласг. — Действовать или же не действовать и предоставить выбор случаю" Амехания ~ традиционный мотив лирической поэзии — в трагедии приобретает особую, не свойственную лирике напряженность. Это невозможность действовать в условиях необходимости действовать. Она возникает не от сознания "расстроенности" мира, а в ясном противостоянии и противоборстве равно мощных нравно правых сил или нужд. Амехания развертывается в трагическое стояние, в такое движение решающей мысли, которое не приводит к решению, а расширяет и углубляет осознание "неудобопроходимости", апорийности ситуации. Хор Данаид в ответ на недоуменный вопрос Пеласга продолжает нагнетать напряженность. "Взгляни наверх, — говорят они Пеласгу, — на того, кто оттуда наблюдает за нами, на охранителя многострадальных смертных, обращающихся к своим близким и не получающих той справедливости, которую закон обязывает воздать им..." (с. 381- 384). Но и теперь Пеласг не в состоянии принять решение. Хор продолжает: "Зевс, единокровный нам обоим, наблюдает за нашим спором, — Зевс, отвешивающий беспристрастно каждому свое, наделяющий поровну — неправых бедами, божьими дарами — поступающих по закону. Если все так уравновешено, что ж ты колеблешься, что смущает тебя и мешает поступить справедливо со мною" (с. 402-407). Но перед взором Пеласга другие весы, на чашах которых уравновешены беда и беда. "Для спасения, — говорит он, — нужно теперь глу­бокое размышление; зоркий, трезвый глаз должен, подобно ныряльщику, нырнуть в глубину, чтобы не навлечь беды на город, чтобы и для меня самого все кончилось благополучно... Не кажется ли тебе, — обращается он к хору, — что для спасения необходимо раздумье" "Думай... — отвечает хор,.. но знай, что, какое бы решение ты ни принял, твои дети и твой дом выплатят равную мзду" (с. 418, 433-437). Очередной круг размышлений вновь не приводит Пеласга к реше­нию: "Я все это обдумал. Вот ведь в какую теснину меня занесло! Совершенно необходимо взять на себя большую борьбу с одними или другими. Корабль мой пригвожден к месту, как бы удерживаемый канатами; нет исхода, который не причинил бы муки..." (с* 438-442). И — после угрозы беглянок повеситься на статуях богов — Пеласг окончательно зажат между невозможностью действовать и невозможно- литературы и классической филологии. М., 1966, С. 99-108. 134 ностыо не действовать. "Увы! Отовсюду неодолимые трудности. Множество бед обрушивается на меня, как поток. Я заброшен в бездонное, непроходимое море злосчастий, и нет убежища от бед" (с. 467-471).

Так снова и снова Пеласг проходит заколдованный круг, он не решает задачу, а уясняет ее неразрешимость, апорийность. Данаиды останавливают ход мысли Пеласга, привычно встроенной в жизнь полиса Они противопоставляют ему не менее актуальный и правый мир рода. Эти два мира стоят в ситуации выбора, и у Пеласга нет никакого третьего мира, третьей нормы, чтобы, руководствуясь ею, сделать выбор. Он сам должен принять решение, положить свое решение в основу миропорядка. "Весы Зевса в "Илиаде", — замечает .. Ярхо, — служат для того, чтобы узнать уже готовое решение судьбы. В "Молящих" весы должен вывести из равновесия не заранее определенный жребий смертного, а его собственное решение"".

Трагическая амехания это ситуация, в которой космос и миф перестают нести или вести героя и сами подлежат судьбоносному и кос-мосозидающему решению героя. Если противостоят друг другу правда и неправда, добро и зло, — пусть следовать правде оказывается смертельным — это несчастье, драма, но не трагедия. Трагедия же втягивает человека и его конечное решение в определение космической правды. Трагедия не психологична, а онтологична. Отмечу еще один немаловажный момент, отчетливо очерченный в разбираемой сцене. Данаиды дважды напоминают Пеласгу о Зевсе-"епископе", свидетеле и блюстителе, который сверху наблюдает за происходящим. Для Данаид он, разумеется, совпадает с Зевсом-защитником и общим их предком. Но для Пеласга это напоминание не столь однозначно. Над ним еще и другой Зевс, Зевс-градозащитник, не совпадающий с Зевсом Данаид во всем, кроме того что и он "епископ". В результате для Пеласга вся мощь Зевса вливается в пристальность взора, от которого ничто не может укрыться, перед которым все обнаружено, явлено, ничто не становится, а все стало. И под этим взором, в этом остановленном, ставшем и обнаруженном мире, точнее, двумирии Пеласгу надо решать...

Нет ничего удивительного, что это бытие перед всезрящим напоминает театр. Мы ведь и в самом деле в театре. Если трагедия подражает мифическому событию, то она уподобляет зрителя Зевсу. Когда боги стоят в ожидании человеческого решения, они тоже всего лишь зрители, а зрители в театре — всезрящи и всезнающи, как боги. И только такому зрению открыта трагическая апория. Зритель трагедии, мы помним, следит вовсе не за сюжетом, который ему насквозь известен, а за движением его к трагическому центру. Он следит за внутренней логикой "складывания событий" в нечто до. гически необходимое и вместе с тем парадоксально неожиданное ( Poet , 52а 1-5).

Там же. С. 77. См. также: Ярхо ВН. Драматургия Эсхила и некоторые проблемы древнегреческой трагедии. М., 1978

Трагическая апория, амехания, остановка и недоумение приводят к узрению какой-то изначальной несходимости, несоизмеримости э человеческой, космической и божественной природе. Погружаясь в эту апорию, героическая энергия действия превращается в энергию мысли, а точнее сказать, в энергию сознания. И именно в этой трудной работе мысли, сознавания уже реально соучаствует зритель.

Герой, попавший в ситуацию трагической амехании, как бы поворачивается, обращается к зрителям с вопросом. Зритель видит себя под взором героя и меняется с ним местами.

Театр и город взаимообратимы. Театр находится в городе, но весь город сходится в театр, чтобы научиться жизни перед зрителем, при свидетеле, перед лицом. Этот взор возможного свидетеля и судьи, взор, под которым я не просто делаю что-то дурное или хорошее, а впервые могу предстать как герой, в эстетической завершенности тела, лица, судьбы — словом, в "кто", и есть взор сознания, от которого нельзя укрыться. Сознание — свидетель и судья — это зритель. Быть в сознании — значит быть на виду, на площади, на позоре... Пеласг принимает решение. Принимает решение и Агамемнон в Ав-лиде. Принимает решение и Этеокл в "Семеро против Фив". Перед нами три разных решения. Но каждое решение как таковое заключает в себе вину, ошибку, огрех. Пеласг, впрочем, сколько можно судить, хотя и гибнет во второй части трилогии, не несет вины, ибо давление Данаид, их "хюбрис" и оказались решающими. Это — их вина. Решение Агамемнона — классический пример трагической "ха-мартиа" — ошибки-вины 16 . Решение Этеокла пронизано чувством роковой неизбежности, сознанием отцовского проклятия. Но каждый раз, какого бы качества ни было решение, прорывающее амеханию, им дело не кончается. Ситуация амехании возрождается вновь, чаще всего так, что решимость получает возмездие в противодействии, и в последней части трагической трилогии изначальная амехания развертывается вновь как неизбывная тяжба и распря божественных сил, как тот "полемос", который, по слову Гераклита, общ всему сущему, отец всего и царь.

Можно было бы думать, что у Эсхила распря эта находит себе окончательное и благополучное разрешение в божественном судебном разбирательстве. Мы еще рассмотрим сцену такого суда в "Евмени-дах". Допускают, что аналогичным судом завершалась и трилогия о Данаидах, и космически-божественная трагедия

0 Прометее 17 .

" Llayd-Jones. Н . The guilt ofAgamemnon // Classical Quarterly. 1962. № 12. P. 187- 199.

17 GarvieA Aeschylus "Supplices", play and trilogy. Cambridge , 1969.

1 шако такая бескомпромиссная трагедия, как "Семеро против Фив", • угорая
представляет собой как раз заключительную часть трилогии, оказывает, что это
далеко не так. Трагическая амехания представлена здесь во всей ее смертельной
напряженности и неустранимости". Столкновение и противоборство двух правд и
двух вин, Дике и Дике, Аоеса и Ареса (как по другому поводу говорит хор в
"Хоэфорах"), доведет 3 ! здесь до чисто гераклитовской обнаженности. В центре (-
того симметричной конструкции заключительного коммоса стоит ямебей,
чередующиеся реплики сестер — Антигоны и Исмены, оплакивающих братьев —
Этеокла и Полиника: "А. Сражен сразивший (яаювек; ). И. Убивая, убит
ты. А. Копьем убил. И. Копьем убит. А. Злодей (). И. Злосчастный
( & r \ q )..." (с. 957-961). "А. Своим убит ( ). И. И своего
убил ( )"... (с. 973-976). И завершается трагедия символическим
жестом: одно полухорие вместе с Исменой уносит Этеокла, а другое вместе с
Антигоной уносит Полиника.

Что же означает эта напряженная, убийственная амехания Почему в ней можно видеть композиционный центр трагедии Вначале было решение. Собственным соображением или истолкованием оракула человек — как Пеласг в разобранном эпизоде, как Этеокл в фиванской трагедии, как Агамемнон в Авлиде — "впрягается в ярмо необходимости" ( Ag ., с. 217), вступает в союз с неким божеством, приводит в действие определенный миропорядок. Здесь важно не столько то, что боги сплетают из человеческих действий свою сеть, в которой запутывается человек, сколько, наоборот, именно "сопричастность, совиновность" человеческого решения и действия в вершении теокосмической жизни. Этос трагического героя соразмерен определенному миропорядку и воплощает его. Поэтому в трагическом конфликте ставится под вопрос не просто судьба героя, но и правомерность всего воплощаемого ею божественного космоса. Возвращение героя "к началу", на родину есть возвращение к событию начального решения. Оно очерчивает объем заканчиваемого сейчас действия, свершавшегося по добровольной необходимости. Герой, несущий в себе весь пройденный и пережитый мир, возвращается к точке начала, — точке, лежащей вне времени и пространства этого мира, на его границе, как порог, канун решения и конец свершения, — как конец и канун определенного мироустрояющего закона.

Трагическая амехания знаменует точку выхода из мира, ситуацию радикального остракизма, которую трагедия осознает не как несчастный случай или результат злостной виновности, а как глубинную черту человеческого бытия: его несоизмеримость с собственным миром и "этосом" этого мира.

См.: Иванов ВО существе трагедии // Борозды и межи: Опыты эстетические и критические. М., 1916. С. 233-235. Специально см. с. 251.

Решаясь, герой разрешает для себя мир и входит в него, выходя из амехании. Трагическая перипетия возвращает героя к начальной точке, к изначальному недоумению. В этой точке — внепространст-венном "здесь" и вневременном "теперь", — замыкающей космический круг действия, и коренится трагедия. Ее условный, эстетически изолированный сценический космос есть космос этой точки, которая и определяет трагическую композицию (со-положение, со-став) пространств и времен. Орхестра трагического театра — место возвращения к началу, к изначальному "стоянию" как бы вне космоса.

"Место" трагической амехании непроходимо потому, что все пространство мира собрано сюда, стянуто к этому сказочному перекрестку, на котором каждый путь есть особый миропорядок. Здесь не путь определяет шаг, а шаг порождает путь. Трагедия стоит на этом перекрестке, там, где человек открывается как невместимый в мир, несовместимый и несоразмерный с ним. Он осознает себя существом космически странным, почти чудовищем. На эту тему размышляет хор в первом стасиме "Антигоны" Софокла. Много "могучего" (буквально "чудовищного", "чудного"; стоящее здесь слово означает "страшный", "ужасный"; так, например, говорится о Харибде в "Одиссее" — 12, 260; см. также: II. 1.49, 10.254, 11.10, 20.56; Софокл, ОС. 141 и др. примеры в словаре Лиддл-Скотта (р. 374) — много могучего на свете, человек же всех могучей. Могуч Океан, могуча неутомимая древняя богиня Земля, по-своему могучи и хитры рыбы, птицы, звери, но человек их превозмогает. Он бороздит моря и заставляет родить Землю, ловит птиц и зверей, заставляет служить себе лошадей и быков; он владеет речью, умеет защищаться от непогоды, знает лекарства. Но именно потому он может искусно проходить по всем путям в мире, что у него нет собственного пути, собственного места. Именно потому он может устраивать полис и учреждать законы, что он "аполис", т.е. не связан жестко с определенной формой общежития' 9

В точке "заканчивания действия" не только замыкаются пространства, но свертываются времена. На театральной орхестре странным образом совмещаются космосы, т.е. то, что, по определению, не может быть совмещено ни в каком "месте" и ни в каком "времени".

В момент вершащего поворота, смыкания конца и начала, герой как бы сталкивается с самим собой и вступает в неразрешимую распрю с собственным прошлым, — в распрю, которая не позволяет прошедшему пройти и держит его в поле навеки прозревшего сознания.

"Здесь" и "теперь", в этом навеки непреходящем "теперь" все времена предстают в своем нетекучем, непреходящем виде, без будущего Только сейчас жизнь вся целиком получит тот последний завершающий штрих, который наносит уже не совпадающее с ней сознание.

Я держусь здесь истолкования М, Хайдеггера. См .: Heidegger M. Einfuhrung in der Metaphysik. T u bingen , 1966. S . 112-126.

Эпохальные "этосы" возрастов, деяния, формирующие образ мыслей, ц помыслы, складывающие натуру действующего, судьбоносные решения, — как самостоятельные персонажи выходят из логической дд^едовательности непрерывно текущего времени и собираются, встречаются друг с другом в одновременном "теперь", подобно хору, окружающему героя. История, давно прошедшая и подробно рассказанная Гесиодом (о Про-метее), у Эсхила оказывается вовсе не прошедшей, продолжающейся, неизвестно чем могущей кончиться. Мир "прошлого", хтонический мир Эриний, Титанов, Прометея, выходит из своего времени и места в мифическом космосе, чтобы судиться с миром "настоящего", с "новыми" — на открытой площадке афинского ареопага или... театральной орхестры. Суд, решение — здесь и сейчас — определяют отнюдь не только судьбу подсудимого (скажем, Ореста), но и судьбу судеб 20 .

И в этом фундаментальнейший урок трагической эсхатологии: мир, порядок, законы, боги и судьбы — весь божественный космос существует на основании решающего действия и слова смертного. Трагедия лишь открывает в мире его онтологическое основание — загадочную амеханию, ждущую решения, изначальную и вековечную тяжбу. Лишь поскольку сущее стоит в этой тяжбе с собой, возможно в нем такое сущее, как человек — сознающий, мыслящий, водящий, свободный, ответственный, сосредоточивающий в себе или представляющий собой саму онтологическую неразрешенность, лежащую в основании сущего. В основе того, что со всей космической и даже божественной мощью бытия определяет человека и его сознание, трагически обострившееся зрение усмотрит свободную волю самого человека, его само-определение.

Драматургия

Теперь попробуем рассмотреть важнейшие из упомянутых моментов, следуя развертыванию действия в единственной полностью дошедшей до нас трилогии Эсхила — "Орестее". Составляющие ее трагедии — "Агамемнон", "Хоэфоры", "Евмениды" ~ дают представление о тройственном строении эсхиловского театра (если не считать сатировских драм, как правило заключающих трагическую трилогию) 21 .

Композиции времени в греческой трагедии посвящена специальная работа Жаклин де Ромийи ( RomillyJ . de . Time in Greek tragedy . N . Y ., 1968). "Эсхил, — замечает автор, — объединяет в одно целое... наиболее отдаленное прошлое и будущее, которому еще только предстоит совершить- ся " (. 73-74). См . также : Die Bauformen der griechischen Tragodie / Hrsg. von W. Jeus. M u nchen , 1971. Коренную связь древнего "суда" и театрального "зрелища" обстоятельно показала О.М. Фрейденберг. См.: Фрейдтберг 0-М. Миф и литература древности, М., 1978. С. 161-162. "...Эсхил усовершенствовал, а может быть, и создал впервые трилогическую (тетралогическую) композицию" ( RE . S . 1071). 140

"Троичное" строение трагедии — общий принцип эсхиловской пи. этики независимо от того, развертываются ли собственно действия в промежутках между отдельными трагедиями или же, как в "Орестее" включены в драматическую форму самих трагедий. Трилогия пред.' ставляет собой три завершающих действия, три последних акта дод. гой истории. Действие, противодействие и сведение действующих сил на суд, призванный остановить вращение рокового колеса. Эсхилу существенна не относительная законченность одного оборота, не трагический эпизод, а именно завершение, исчерпание, решение или же предельное раскрытие трагического конфликта. Первая часть трилогии — "Агамемнон" начинается возвращением Агамемнона после десятилетнего отсутствия на троянской войне в родной Аргос. Круг великого события начинает замыкаться. Клитем-нестра, Орест и суд афинских старцев должны положить в него последние звенья. Все должно проясниться и очиститься. Этот конец предвосхищен в самом начале. Наблюдатель, монолог которого открывает трагедию, сидя на крыше дворца, должен увидеть в ночи свет сигнального костра, который возвестит возвращение Агамемнона. Это первое звено, связующее цепь времен. Свет, видимый им, симво-личен и многосмыслен. Он возвещает падение Трои и возвращение ахейцев, он же — искра с троянского пожара, занесенная ветром судеб в Аргос, сверх того, как зловеще намекает Клитемнестра, это зарница молнии, посланной Зевсом с Иды (с. 311), — молнии, которая осветит всю трагедию и все выведет на свет, наконец, это отблеск того света, который в конце трагедии ознаменует свершившееся очищение дома Атридов, второе рождение Ореста ("Он снова арго-сец" — Eum ., с. 760) и триумф Афины.

За год своей службы наблюдатель стал чем-то вроде астролога, знающего сроки (с. 4-7). Свет костра, который он видит как восход новой звезды, означает: срок настал, срок раскрытия и завершения (см. с. 14). Поход в Трою и триумфальная победа еще не конец, завершающий конец наступает сейчас, в момент возвращения к началу. "Вот уже десять лет, — таковы первые слова парода, — вот уже десять лет как могучий противник Приама царь Манелай, а вместе с ним царь Агамемнон ушли из страны..." (с. 40-46). Так начинает хор втягивать прошлое в смысл предстоящего, напоминая отдаленную причину того, что произойдет сейчас.

В ожидании уже возвещенного зрителю возвращения Агамемнона из троянского похода в родной Аргос хор старцев вспоминает начало этого похода, вводит тему исходной вины-причины и тем самым делает предстоящее событие не только "трагическим" концом в истории Атрида, но именно "телейос", смысловым ее завершением. Зевс-ксениос, защитник гостеприимцев, послал Атридов, как Эриний, отомстить Парису за похищение Елены, чем возложил на данайцев и ахеян одинаковое бремя ожесточеннейшей войны. "Как бы дело ни обстояло теперь (), оно движется к предназначенному завершению" (с. 67-68). я большой лирической партии парода хор вспоминает событие, в котором божественная и человеческая воля сплели тот самый узел, что ныне грозит трагической развязкой. Греческому войску, собравшемуся перед отплытием к Малоазийскому побережью в Авлиде, было дано знамение, двойственное, как всегда. Два орла-царя растерзали беременную крольчиху с приплодом. Прорицатель Кальхант увидел в этом доброе предзнаменование победы, но вместе с тем и зловещий знак гнева Артемиды, защитницы "молодняка" и, как из­ вестно из "Илиады", сторонницы троянцев. И в самом деле, ахейцам не дает отплыть встречный ветер, сокрушая корабли и изводя войско голодом и беспокойством. Кальхант возвещает страшную волю Артемиды: Ифигения, дочь Агамемнона и Клитемнестры, должна быть принесена в жертву. Так завязывается конфликт, только теперь раскрывающийся во всей его неслыханной глубине и запутанности.

По поводу этой завязки трагедии, изложенной к тому же с темнотой, редкой даже для Эсхила, исследователи пребывают поистине в трагическом недоумении 22 . Непонятно, почему Артемида противодействует походу, направленному волей Зевса, в чем причина ее гнева. Хор намекает, сверх того, что сопротивление Артемиды каким-то образом согласуется с волей того же Зевса. Далее, жертвоприношение Ифигении, которого требует Артемида и которое необходимо, чтобы выполнить волю Зевса, жертвоприношение, которое Агамем­нон совершает в горе, тягостных раздумьях и как бы смирении перед волей богов, этот поступок как раз и описывается хором как тяжкое, безбожное, нечестивое преступление Агамемнона, как та самая "ха-мартиа"-ошибка, которую ныне предстоит искупить Агамемнону.

Зевс ставит Агамемнона в ситуацию чисто трагической амехании. Услышав из уст Кальханта волю Артемиды, Агамемнон погружается в размышление: "Тяжкая пагуба — не послушаться; тяжкая пагуба и зарубить свое дитя, украшение дома, запятнав отцовские руки потоками девической крови, пролитой на алтаре. Как же избегнуть бедствий!" (с. 206-210). Именно это, а не хитросплетение судеб само по себе интересует трагического поэта и зрителей: как человек решает, толкует оракулы и знамения, приводит в действие божественную волю, что с ним при этом происходит и как он "впрягается в ярмо необходимости" ( — с. 218).

Д. Пейдж в своем предисловии к изданию трагедии устраивает поэту в этой связи форменный допрос. См .: Aeschylus Agamemnon / Ed. J. Denni-"on, D. Page. Oxford , 1957. См . также : The Oresteia ofAeschylos. Vol. II. P. 22; Uoyd-JonesH. Op . cit . P . 189

Во взвинченном до предела напряжении Агамемнон (в рассказе хд. ра) переходит от мучительного переживания амехании к решению "Когда он надел ярмо необходимости и ветер его умысла ( - TuvecQv ) изменил направление, став нечестивым, нечистым, безбожным, в этот момент () его ум изменился так, что он стал на все способным, ибо смертных делает дерзкими злосчастное ослепление дающее постыдные советы, источник всех бед" (с. 218-223). Решившись принести в жертву Ифигению, Агамемнон преступил амеханию собственной сознательной волей, он — поступил, сам ступил шаг по пути, который отныне втянет его в себя, станет необходимым. Очень примечательно, однако, что необходимость эта понята хором вовсе не как внешняя обреченность после принятого

решения, а как внутреннее переустройство всего этоса Агамемнона в результате принятия решения.

Решением зарезать собственную дочь Агамемнон исполняет божественную волю, пусть к ней и примешивается доля своекорыстия". Но этим же решением Агамемнон изменяет свой этос, делает его способным на бесчинное разрушение

Трои с ее алтарями и храмами. И тем самым обрекает себя на то, к чему его заранее предназначили боги.

Так изменяется контекст возвращения. В счастливом окончании победоносного похода проступают черты иного конца, исполнения иных сроков. Буквально на следующей стопе хор мимоходом резко снижает тот героический пафос, с которым до сих пор говорилось о войне. "Он, — заключает хор свой рассказ об Агамемноне, — решился пожертвовать дочерью, чтобы содействовать войне, которая была предпринята из-за женщины" (с. 224-225). В первом стасиме, после того как Клитемнестра сообщила старцам о победе Агамемнона, хор исподволь множит сомнения. С первых строк хор вводит зловещий образ роковой сети, которую Зевс и "милая ночь" набросили на Трою во исполнение приговора Зевса-ксениоса. Однако постепенно перспектива начинает смещаться. От Париса, преступившего закон гостеприимства, внимание хора смещается к Елене-"многомужнице", затем к домам Эллады, пославшим воинов на войну за чужую жену и получившим в обмен от Ареса урны с пеплом. "И глухо злость на Атридов зреет" (с. 450), подымается ропот в народе. Когда в заключительной строфе хор пророчит возмездие от Эриний тому, кто вкусил счастья не по заслугам, перед нами иной, тревожный оборот троянского триумфа, и этот намеченный хором перелом, первый, подготовительный перелом, раз­ражается во втором эписодии, когда вестник рассказывает об уничтожении алтарей и храмов Трои и о гибели греческих кораблей при возвращении. У вестника две партии; прямая и обратная. Как в перм восклицании наблюдателя радость смешана с тайной тревогой, так и в словах вестника ликующее возвещение победы сменяется •пеаном Эриниям", радость смешана с дурными вестями (с. 648).

23 Otis . Cosmos and tragedy: An essay on the meaning of Aeschylos. Chapel №11,1981. P . 17.

второй стасим сосредоточивает всю двусмысленность, все трагическое оборотничество события в роковой двузначности имени Елены, принесшей одинаковую беду дому Приама и дому Атридов. Стасим завершается впервые вводимой темой "черного демона" мести, живущего в доме, где "старая Хюбрис любит рождать в дурных людях рано или поздно в предназначенный час юную Хюбрис" (с. 763-771).

Сразу же следует эписодии третий, въезд Агамемнона во всей его "хюбрис", нарочито усугубленной Клитемнестрой, которая расстелила от дворца к колеснице пурпурный ковер.

Этот пурпурный ковер означает многое, но прежде всего остановку времени, воцарение на сцене божественного времени, времени Зевса-вершителя, которого призывает Клитемнестра, уводя Агамемнона на заклание 24 . Третий стасим хора пронизан дурными предчувствиями. Он вновь вспоминает тему Авлиды и мотив Эриний. Клитемнестра возвращается и приглашает войти во дворец Кассандру. Метафоры ее речи приглашают Кассандру как бы принять участие в мисте-риальном жертвоприношении (с. 1038,1056— 1057) 25 .

Явление Кассандры — и драматический, и смысловой центр этой трагедии. Если до сих пор лирическая память хора поместила предстоящее событие в контекст, во-первых, жертвоприношения в Ав-лиде и, во-вторых, троянской войны в целом, Кассандра впервые расширяет его и вводит совершенно новую тему. Уже не десятилетие троянской войны объемлет событие, заканчивающееся сейчас, а ми­ фическую даль рода Танталидов (с. 1095-1097).

"Еще до того, как Клитемнестра, — пишет Б. Отис, — появляется на фоне двух тел, прошлое уже подытожено, будущее стало видимым, открылась настоящая проблема трагедии и вместе с тем путь ее решения. Убийство получает решающее значение, потому что оно происходит в решающий момент времени, в момент, который остановлен Кассандрой, пока смысл его не становится ясным. Эпизод с Кассандрой — кульминация трагедии, эта сцена усиливает и усугубляет напряжение до почти невыносимой интенсивности" '. И вместе с тем открывается, что главное событие трагедии не убийство Агамемнона, а изменение смыслового горизонта, открытие в строе событий Другого конфликта, другого миропорядка.

"Когда Агамемнон ступает на красный ковер, постеленный ему Клитемнестрой, — замечает Ж.-П. Вернан, — на сцене воцаряется время богов, оно дает себя
видеть в человеческом времени" ( Verneint y .- P , Vidal - NaquetP . Op. cit. P. 40;
RomufyJ. de. Op. cit.). " The Oresteia of Aeschylos. Vol . II . P . 86-87. " Orts . Op . cit .
P . 40.

"Смотрите и свидетельствуйте, — обращается Кассандра к хору, _ как, точно идя по следу, я учуяла след древле свершенных злых дед" Эринии, поселившиеся в этом доме, — "они поют песнь об изначальном злодеянии — " (с. 1192), о древнем грехе совершенном в доме (с. 1197).

Она видит кровь детей Фиеста, сеть, набрасываемую на Атрида, собственную смерть, будущую месть Ореста — буйство Эринии, засевших в доме. Центр тяжести смещается. Уже не "патематика" (научение через страдания — — с. 177) Олимпийцев, а неизбывное родовое проклятие вершит судьбу Агамемнона. Это раздвоение осознается хором в четвертом стасиме и повергает его в предельную амеханию, Не троянская война и не Елена — причина гибели Агамемнона. Демон мести рода Танталидов "не велит, чтоб утихла в сердцах жажда крови" (с. 1478-1479).

Клитемнестра клянется "справедливой мздой, взысканной за мое дитя Ате и Эриниям, которым я принесла в жертву этого человека" (с. 1432-1434). И вообще не она, Клитемнестра, убила Агамемнона, а, приняв образ женщины, древний злой гений-аластор (мститель) Ат-ридов (с. 1500-1503). Перед хором обрисовываются две необходимости, две правды-дике, два трагических конфликта. Троянский поход, связанный с волей Олимпийцев и решением Агамемнона, впрягшегося в эту необходимость. Но тот же поступок Агамемнона составляет звено другой необходимости, родового проклятия, в ярмо которого впрягается теперь Клитемнестра. Это переключение из одного мира в другой и составляет действие трагедии, героем которой оказывается вовсе не Агамемнон, а Клитемнестра. Перед этой двойной правдой, сознавая к тому же, что единый Зевс — причина и виновник всего, ибо все у смертных делается и вершится через Зевса , хор останавливается в замешательстве и недоумении. Мы стоим в центре трагической аме-хании { — с. 1530). "Кто виноват, невозможно решить { ' ). Убит убийца, ловец изловлен... Кто же вырвет семя беды из дома!" (с. 15б1— 1565).

Здесь, в конце "Агамемнона", зритель впервые попадает в раскол миропорядков Эринии — Клитемнестры, с одной стороны, и Агамемнона — Олимпийцев — с другой.

Клитемнестра, разумеется, не просто воплощение Аластора, она имеет свою корысть, подобно тому как и Агамемнон в Авлиде, исполняя явную волю Артемиды, вмешивал в нее тайно собственное желание, которое, впрочем, совпадало, как кажется, с волей Зевса... Так плотно сплетаются нити вины, справедливого возмездия, тайного замысла бога и родового проклятия. Но здесь у сейчас наступает срок всему раскрыться, разделиться, определиться и сойтись на ререшающий суд.

Lloyd-Jones H. Zeus in Aeschylos // Journal of Hellenic Studies. 1956. Vol . LXXVI . P . 55-67

Теперь все должно выйти на свет, прийти в себя, об-пести собственный голос, собственное лицо перед лицом другого. г первых слов хор трагедии направляет наше внимание к некой изначальной амехании, лежащей в смысловом средоточии последующих событий. Теперь мы возвращаемся к ней в предельном недоумении. трагическая амехания предельна, когда кажется, будто сам космос — как раз в момент явления своей окончательной правды — выходит из строя. Тогда все перестает свершаться само собой, разуметься само собой... В этом и состоит основное открытие, приводящее хор "Агамемнона" (и зрителей трагедии вместе с ним) в трагическое недоумение. Заключительная амехания хора означает нечто гораздо большее, чем недоумение здравого ума перед загадочностью Зевса, Дике и человеческих судеб. Амехания связана здесь с глубинным столкновением времен и миров. В срок исполнения прошлого, о котором вспоминает хор в пароде и первых трех стасимах, врывается другой "кайрос", срок исполнения другого времени, о котором говорит Кас­сандра. И с той надвременной вершины, на которую Кассандра возводит сознание, видится не только прошлое, но и будущее. Убийство Агамемнона освещает одной вспышкой эти не только несовместимые, но и враждебные время- и миропорядки. Заключительный ком-мос осознает эту тотальную конфронтацию. Причем человек не исчезает на фоне этой теомахии. Напротив, смысл и космическое значение его действия небывало углубляются. Вторая часть трилогии, "Хоэфоры" ("Мироносицы", приносящие возлияния в честь умерших), как отмечают исследователи, построена контрапунктически по отношению к "Агамемнону" 28 . Начинаясь с молитвы Олимпийцам, с видения света, крика радости, действие "Агамемнона" движется вниз во тьму,которая постепенно сгущается; растет одновременно двусмысленность, тревожная запутанность воспоминаний, мотивов, предзнаменований; плотная сеть лицемерия, хитрости, коварства окутывает героев и разом разрывается словами Клитемнестры, выходящей из дворца после убийства: "Я прежде много сказала такого, чего требовала минута, теперь же не устыжусь сказать противоположное" (с. 1372-1373). Заканчивается трагедия торжеством Эринии, но не как блюстителей зевсовой правды и пер­ сонажей в общем божественном космосе, а как олицетворения своей собственной правды, своего особого миропорядка. Хор и зритель оставлены перед лицом загадочной двойственности Дике.

"Хоэфоры" открываются молитвой вернувшегося в Аргос Ореста Гермесу подземному и траурной процессией троянских рабынь во главе с Электрой. "С тех пор как умер господин, — поет хор парода, — бессолнечный, ужасный смертным мрак окутал его дом" (с. 51 -53) Лицемерие или хитрость царицы, напуганной страшным сном и желающей умилостивить мертвого жертвой, сразу же разоблачаются и вместо умилостивления звучит мольба Электры к Гермесу, подземным божествам и самой Земле о мести и мстителе. С появлением Ореста действие движется вверх, к свету. Если Агамемнон был убит с помощью ухищрений и махинаций, теперь в ту же самую сеть хитростей должны попасться Клитемнестра и Эгисф (с. 556-587).

LeskyA . Die Orestie des Aischylos // Hermes. 1931. N 66. P. 190-214 (207-208); Lebeck A. The first stasimon of Aeschylus "Choephori": Myth and mirror image // Classical philology. 1967. N 57. P . 182-185.

Хор называет это "нековарным коварством" ( — с. 955). Итак, появление Ореста и его узнавание, казалось бы, и есть перипетия: настроение хора и само течение событий меняются на противоположные. Перелом этот как бы скрепляет две части трагедии. Теперь последнее — праведное — убийство, и после длинных и мучительных блужданий во мраке душа, следуя путем, предуказанным схемой ритуала, должна выйти из царства мертвых на свет, возрожденная и очищенная. Но место или порог, который проходит ритуал, оказывается непроходимым для трагедии. "Агамемнон" завершился разверзшейся теокосмической пропастью, неразрешимой загадкой, погрузившей хор в амеханию. Дальнейшее только углубляет и предельно заостряет эту неустранимую и неразрешимую загадочность, лежащую в истоках бытия. Трагедия есть не что иное, как стояние над пропастью, которую проходит ритуальное шествие. Ее уроки извлекаются оттуда. Все, что в космосе движется друг за другом, все существа, образующие роковой круг возмещения-возмездия и по предопределению не встречающиеся друг с другом, как день с ночью, вся эта цепь, связывающая сущее в мир (миф), распадается: все предстают друг другу, сойдясь в одном месте на суд. Все договоры между Зевсом и Аидом лишаются силы, и тяжба за душу-Персефону остается нерешенной.

"Агамемнон" в самом деле контрапунктически связан с "Хоэфорами", но связывает их не ритуальная схема (вниз-вверх), а одно и то же трагическое открытие. Если в первой части за преступной неправдой Клитемнестры открывается вдруг страшная правда дома Атридов и глубже, странное противостояние и даже раздвоенность божественных велений, то "Хоэфоры" подводят нас к той же бездне путем, с которого уже нельзя свернуть. Тема мести, оправданной, так сказать, безупречной мести, не замутненной ни тенью сомнения, определяет всю "лирику" этой трагедии. Открытие подготавливается иной, подспудной, еле слышной поначалу темой, ее единственный голос — это голос Ореста. В "Агамемноне" тревожные подозрения сразу омрачают радосуь вести о возвращении, и трагическое открытие. разражается как кульминация последовательно нагнетавшегося напряжения. В "Хоэфорах" только непропорциональная замедленность действия дает сперва знать о том перевороте, который совершится в конце, разрушая все ритутпьные предвосхищения хора и резко вдвигая Ореста в центр трагического раскола. Орест не стоит у пропасти, она раскрывается в нем Он поле битвы божественных сил.

Орест (как и Эдип Софокла) — особый, чисто трагический герой, чисто трагический именно потому, что в нем и им весь драматизм ,е0оического действия превращается в трагизм обнаженного сознания. Мощный характер Клитемнестры, тень которого простирается на всю трилогию, безусловно делает ее центральным драматическим героем трагедии, но смысловая композиция "Орестеи" с той же непреложностью сосредоточивает в Оресте собственно трагический пафос, пафос сознания. Мы видели уже в эпизоде с Пеласгом из "Молящих", сколь далека трагическая амехания от простой растерянности, беспомощности и нерешительности, сколь насыщена она энергией возможного действия. Только предельное напряжение сил, равномощно сталкивающихся в груди героя, может высечь ту молнию сознания, при вспышке которой внезапно и на мгновение открывается, сколь глубоко коренятся эти силы и каков их осмысленный облик. Орест, едва ли не теряющийся в тени своей матери, гони­мый, послушный, безмолвный подсудимый на суде богов, — именно Орест объемлет собой трагедию, в нем и с ним она разыгрывается. Но присмотримся внимательней к тому, как Эсхил вводит нас в эпицентр трагедии.

Для Электры и хора азиатских рабынь Орест — на протяжении всего действия — долгожданный и справедливый мститель, признанный возродить к жизни славу отца, разрушенный дом и униженный город. После сцены узнавания хор уверенно запевает "трижды древнее слово Дике": "Убийство должно быть оплачено убийством, содеявшему надлежит претерпеть" (с. 312-315). Но что же сам Орест.. Как камешек потоком, он постоянно увлекается мелодией хора и в дуэте с Электрой прочно входит в его строй. Его молитвы, плач и возмущение вплетены в общую песнь. И однако голос его едва заметными тонами отличен от других. Он сам, и довольно подробно, объясняет, что им движет. В первую очередь приказ Локсия. В 30 стихах описывает он ужасы, которые грозят, по словам Аполлона, тому, кто не отомстит за бесчестно убитого отца. "И что же, — странно вопрошает он в заключение, — я не должен доверять таким прорицаниям" "Впрочем, — заключает он, — даже если бы я им и не доверял, дело должно быть сделано. Ведь многие побуждения слились здесь в одно: повеление бога, большое несчастье отца и грызущая нужда" (с. 297-300). Побуждения, как видим, вполне основательные и даже с тенью своекорыстия. Но с самого начала сознавая всю роковую необходимость убийства, Орест сознает и его не менее роковую губительность. "Увы! О вла-Дыки мертвых, многомощные Проклятья погубленных, взгляните на остатки дома Атридов в их безвыходном () бедствии..." (с, 405-409). При всей страсти, с какой Электра и хор устремлены к действию, при непрерывно нагнетаемом напряжении Орест ощущает в себе трагическую амеханию. Эта амехания напоминает и "размышление Пеласга", и мрачный пафос Этеокла, и растерянность Агамемнона в Авлиде, но силой отчаяния и какой-то интимной проникновенностью превосходит их.

Между тем поступь вступительного коммоса все глубже и глубже втягивает Ореста в ритм мести, задаваемый хором.

Начиная молитвой отцу под землей и сокрушением о его позорной смерти, песнь — под постоянный припев о "древнем законе — кровь за кровь" — вопиет к хтоническим силам и праву мертвых. Этот основной мотив сплетен с оплакиванием участи Электры при дворе и с проклятиями матери-мужеубийце. Орест, которому впервые, по существу, открылась вся мера обесчещенности отца, восклицает (точнее, вопрошает — вопросительная форма его реплики исчезла в переводах и А.И. Пиотровского, и С. Апта): "Неужели она не заплатит за бесчестие отца — по воле богов и по воле моих рук (т.е. по моей с богами едино­ душной воле. — АА)" Но заканчивает это восклицание Орест странной для справедливого мстителя фразой: "Убив ее, и сам потом погибну!" (с. 435-438). А чуть ниже (с. 461), когда Электра и хор добавляют к жуткой картине смерти Агамемнона еще несколько штрихов и ободряют Ореста, взывая к его гневу, следует эта удивительная, уже упоминавшаяся мной реплика: "Арес столкнется с Аресом, Дике — с Дике". Этим, однако, коммос не кончается. Вновь и вновь призывая богов преисподней, царицу мертвых Персефону, самого Агамемнона, хор обращается наконец к Оресту: "...поскольку ты решился действовать ( — выпрямил, направил, устремил свой умысел к действию. АА.), — пришла пора действовать" (с. 512-513). "! — отвечает Орест. — Так будет! Но... скажите мне, зачем послала вас мать на могилу" В мыслях Ореста еще не исчерпаны вопросы. Его "кайрос" все еще не наступил. Хор рассказывает Оресту о сновидении Клитемнестры: она кормила грудью рожденную ею же змею, и сгусток крови вышел вместе с молоком. Орест мгновенно разгадывает сон: это я, обернувшись змеей, убью ее (с. 549-550). Тут мифическая метафорика впервые приоткрывает смысл раскола, исподволь мучающего Ореста, заставляющего его странно сомневаться, задавать ненужные вопросы, с непонятной обреченностью думать о собственной, едва ли не самовольной погибели. Решившись, устремив умысел и волю к действию, он должен изменить свой этос, превратиться в мстителя. Но в отличие от Агамемнона в Авлиде Орест при этом входит в скрещение двух противоборствовавших до сей поры сил, правд, миропорядков. Его волю к матереубийству образуют две разнородные воли: Олимпийцев, мстящих за бесчестную смерть мужа-героя, и как будто смешавшихся теперь с ними хтони-ческих божеств, Эриний, мстящих за пролитие родственной крови. И эта внутренняя разнородность точно подчеркнута метафорой обращения Ореста в змею. Орест готов превратиться в змею, породу хто-ническую, мифически родственную матери, Клитемнестре. Между тем он уже воплощает собой иную породу и послан соприродными ей Олимпийцами.

В первом эписодии едва узнанный Орест в объятиях плачущей Электры молится: О Зевс, о Зевс-владыка погляди на нас! Здесь пред тобой осиротевший выводок Орла-отца, задушенного кольцами Змеи коварной... (С. 246-248. Пер. С. Апта)

И вот перед нами два сцепленных внутренним несогласием ряда, сошедшиеся в Оресте: Зевс — орел — Агамемнон — орел — Орест Эриния — змея — Клитемнестра — змея — Орест ().

Орест, как мы помним, пришел в Аргос по повелению Аполлона, горюя об отце и страдая от собственной страннической нужды. Но плач и гнев женщин (вступительный коммос занимает около 300 стихов, т.е. почти треть трагедии) вовлекают его в иную стихию, стихию кровной мести, в которой уже сам Агамемнон не столько герой, сколько мертвец, кровь, взывающая к отмщению. Магия коммоса обращает Ореста-орленка в Ореста-змееныша. В нем теперь впервые должны столкнуться лицом к лицу древнее и новое, ночь и день, мертвые и бессмертные, столкнуться здесь и сейчас, при свете дня, перед глазами зрителей, по поводу этого единственного поступка, как будто еще ничего не решено в мире...

Орест, заметили мы, — особый герой. Трагедия потому-то и сосредоточена в нем — а судьба Агамемнона и Клитемнестры только ступени, только патетические предпосылки, — что он невинен, внутренне невинен, иными словами, предельно ответственен и сознателен. Никакая скрытая (бессознательная) страсть не подталкивает его, как толкала она руку Агамемнона на жертвоприношении в Авлиде и руку Клитемнестры в роли Аластора дома Танталидов. Орест бескорыс­ тен, в нем нет того надменного пренебрежения бытием другого ("хюбрис"), которое скрывает от человека, как он замешивает в свою праведную решимость тайную корысть. Именно поэтому только в нем, в связи с его действием трагический конфликт разверзается во всей его глубине и неустранимости. Здесь и теперь открывается, сколь неразрешимо равномощны сталкивающиеся Дике- Правды и Аресы-Страхи: правда отца и правда матери, страх перед Аполлоном и перед Эриниями.

Орест бескорыстен в своем действии, и это должно быть ясным. Пе-Релом действия, в котором движущие им силы сталкиваются друг с другом и тем самым приходят в сознание, подготавливается поэтому Эсхилом так, чтобы контраст был особо разительным.

Прежде всего из нашей памяти изглаживается вся сложная много-слойностъ и двусмысленность, открывшаяся в "Агамемноне". Хор рабынь не ведает о тяжком опыте, приобретенном хором аргосских старцев. В его траурных, а затем ликующих партиях нет и следа той подозрительности, тех сомнений и внезапных прозрений, которыми насыщена лирика "Агамемнона". Первый эписодий заканчивается стасимом, в котором обличается преступность женской натуры вообще, а события в доме Агамемнона осмыслены с ясной однозначностью.

Своекорыстная страсть Клитемнестры, ее связь с Эгисфом оказываются единственным мотивом ее преступления. Орест не совершает преступления, убивая мать, а лишь вершит справедливую казнь, смывая кровью позорную кровь, лежащую пятном на его доме. Во втором эписодий, напутствуя Ореста на убийство, хор поет: "Но ты действуй смело, когда придет час действовать. Когда она воскликнет, "Сын!", — громко крикни: "Отец!" — и соверши непорочное преступление ( )" (с. 827-830). "Отец" здесь означает не только грозное напоминание об убитом. В лице Ореста перед Клитемнест-рой сам восставший из гроба Агамемнон.

Круг замыкается, орел разрывает удушившую его змею, точнее...змея убивает породившую ее...змею (). И вот действие, которое без помех, в разреженном пространстве чистой правоты, уже сметя с пути Эгисфа, стремительно неслось к цели, вдруг... Это "вдруг" — одна из вершин драматургического мастерства Эсхила. Вот они встретились, Орест и Клитемнестра. Меч, поразивший ничтожного сожителя, уже занесен над главной виновницей, и тут сквозь облик преступницы прорывается мать. "Постой, сыне! — восклицает Клитемнестра, раз­ рывая рубаху на груди. — Постыдись, дитя, этой груди, на которой так часто, дремля, ты сосал беззубым ртом молоко, хорошо питавшее тебя" (с. 896-898). И Орест останавливается, змееныш не может укусить змею, он не целиком совпадает с собой в своей решимости и все еще держит себя в поле сознания. Скрытая, но уже в первых словах помянутая им амехания мгновенной вспышкой охватывает его при виде материнской груди, и нужна уже другая сила, нужен он- другой, чтобы совершить то же дело, но в ином миропорядке, более, как увидим сложном, чем миропорядок кровной мести.

Орест-другой присутствует рядом. Это друг. Странная фигура Пи-лада, который молчит и ничего не делает на протяжении всей трагедии, за исключением этого решающего момента, кбгда Орест буквально должен не только отщепиться от самого себя, но и стать другим. При виде открытой материнской груди Орест отшатывается и обращается к Пиладу: "Пилад, что делать Постыдиться ли убивать мать, пощадить ли ее" (с. 899). На что следует единственная реплика пилад^ " как же быть в таком "ly^e с прорицаниями Локсия, объявленными пифией И с верностью клятве Лучше уж иметь врагами всех людей, нежели богов" (с. 900-902).

Пиладу приходится напомнить о приказе Аполлона; он и сам как бы аполлонов ангел при Оресте или аполлоновской оборот его натуры 29 , о котором вроде совсем забыли, а хор так и вовсе не знал. Это в последнюю секунду меняет все дело. Орест действует не обуянный Эриниями, а как посланец Аполлона, сознательно исполняющий его волю. Он отказывается вершить дело домашнего демона и вращать круг родового проклятия. Он принимает сторону Олимпийцев. И тут же завязывается спор, который не только не решится убийством Кли­темнестры, но развернется в третьей части трилогии судом богов. решение Ореста не просто произвольное скатывание в одну сторону под действием внешнего толчка (его принадлежность к мужской линии — слабый мотив; в матереубийственной ярости Электра даст ему сто очков вперед). Решение это соответствует стремлению Ореста к ответственному сознанию. Истина же, которую он открывает на собственном опыте, а трагический театр развертывает перед гражданским собором, состоит в том, что никакая клятвенная сила, никакая древность, мудрость и авторитетность закона не может быть гарантией его справедливости, что единственным ее условием может быть только открытая ответственность, способность "мудрости" отвечать за себя, дать о себе отчет, способность "мифа" открыться "логосом", облечься словом. Решение это принимается Орестом потому, что только так он может вырваться из слепых обуяний — яростью ли гнева, паникой ли страха — в светлое поле сознания. "Он поступает так, как должно, — замечает Б. Отис, — но, поступая так, он не утверждает, что поступает хорошо, он не впрягается в ярмо необходимости. Он действует с открытыми глазами и бодрствующим сознанием" 30 .

Здесь важно именно неотождествление героя с движущей им силой. Воля Аполлона указана словом, а не овладевает Орестом изнутри. Она отстранена, присутствует рядом с Орестом, в виде другой, "цельной" натуры Пилада. Странность ситуации и всего облика Ореста сказывается в том, что в момент своего рокового самоопределения, завершающего свершения своей судьбы, он остается еще чем-то незаметным, теряющимся, почти исчезающим на фоне судящих и определяющих его сил. Он потому не отождествляется нацело ни с одной из них (и остается еще чем-то), что становится местом их встречи, столкновения, взаимоопределяющего суда. Он — человеческий индивид — не может быть "третьим царством", но благодаря нему образуется это "третье" как царство встречи двух царств, миров, бытии. Мифокосмический горизонт раскрывается в новом — онтологическом — измерении. Соответственно бытие человека начинает определяться "беседой д\тиц с самой собой" о том, что значит быть.

The Oresteia ofAeschylos . Vol . II . P . 176. Ote . Op . cit . P .79.

Орест действует в согласии с волей Аполлона, но не повинуясь его приказу от страха и не сливаясь в воле мести со своим отцом. То к чему (к кому) он взывает и на что полагается, хотя мифически близко Фебу, но здесь является само по себе — свет и око Солнца Орест бескорыстен. Он хочет, чтобы все вышло на свет, обнаружилось и так оправдалось 31 .

Когда отворяются двери дворца и зрители видят тела Клитемнестры и Эгисфа, Орест выносит на всеобщее обозрение сеть (сеть коварств и преступлений), с помощью которой совершались убийства. Разверните ее, говорит он слугам, "чтобы видел ее отец, не мой отец, но тот, кто за всем здесь наблюдает (о ' ), Гелиос, пусть он узнает все нечистые дела моей матери, чтобы некогда на суде выступить моим свидетелем в том, что я законно добивался ее моей собственной матери, смерти" (с. 984-989).

Орест уверен в законности своего деяния (с. 1027), но это уверенность открытого сознания, она крайне далека от самоуверенности его отца, жертвующего Ифигенией "в интересах дела", и от дерзкой радости матери, покончившей с Агамемноном. Он знает, что будет суд, выяснение дела, которое еще не решено, и, чем оно кончится для него, неизвестно (с. 1021). Он не ссылается на приказ Аполлона и даже взывает не к Зевсу, который ведь тоже замешан в деле, а к дру­ гому отцу, беспристрастному оку-свету. Среди всех героев Орест — впервые — только Орест; ни тайная страсть, ни явный бог не движут им, они — лишь "мотивы", стоящие у порога его сознания. Он — в сознании, т.е. в себе, только в себе. Это значит — он готов отвечать за поступок, который признает своим. Он готов к недоброму для себя повороту дела, к осуждению и гибели. Это значит, далее, что он сознает трагическую неоднозначность своего поступка и оплакивает "дела, и наказание, и весь злосчастный род, и свою незавидную, запятнанную ( ) победу" (с. 1016-1017). Убийство не изменило его природы, он продолжает слышать то, чего, как мы заметили, не слышит и не помнит хор: кровную правду матери, винящую его.

Быть в сознании, собственно, и значит быть, не сливаясь со своим бытием, не совпадать с собственным "я". Быть собой в полном, конечном счете, который предъявляется не столько моим поступкам, сколько моему бытию, возможно только в результате особого деяния, которым я завершаю себя в "я" и не совпадают с ним.

Греческая трагедия, вырастая из толщи и плоти мифа, открывает сознание со всей энергией глубинного онтологического парадокса.

Прометей, обращаясь к стихиям как свидетелям, также апеллирует к "всевидящему кругу Солнца" ( — с. 91).

Она вдвойне поразительна для нас. Во-первых, нас озадачивает сам себе парадокс сознания уже в той индивидуально-психологической форме, с которой мы исторически ближе знакомы. Но грече-гкая трагедия предельно озадачивает нас и тем, что этот парадокс, „окащий в основании индивидуальности, открывается ею как онтологический. Странность феномена сознания состоит в том, что в нем явствует не нечто, принадлежащее миру, не нечто, сущее в себе и собою а именно нетождественность сущего как сущего самому себе, различение сущего от себя в самой сути своего бытия. Удивительно, в самом деле, что прийти в сознание, в себя можно лишь усилием выхода из "я", хорошо мной () освоенного, обжитого, кровно сросшегося со мной, — мало того — усилием выхода из мира, обжитого и освоенного этим "я" в качестве своего, но существующего во всей его самобытности, от века данности и богом устроенности. Выйти из этого теплого "нутра" в чистое "вне", в "наружу", на подмостки. Странно и трагично это обнаженное, со всех сторон открытое пред-стояние на вечном суде, в вечном бодрствовании, — мгновении, ос­тановленном молнией узнавания человеком своей онтологической странности: живя в мире, он не вмещается в него. Человек не имеет в мире "своего места", не защищен его заведенным порядком, его бытие не может быть гарантировано законом, которому оставалось бы только выучиться и подчиняться. Космическая и божественная педагогия формирует человека, но наставничество прекращается — и человек достигает настоящей зрелости, приходит в сознание. В этом месте, которое уже не будет пройдено, в эту минуту, которая уже не пройдет, все отступает от него: воли богов и космические махины судеб как бы ждут у порога его сознания, ждут его собственного решения, которое никакой бог не подскажет ему на ухо и которое приведет в действие все эти безмерно превосходящие его силы. Эсхил мастерски высвечивает это открытое, неустранимо-неуловимое мучительное сознание, противопоставляя бытие-в-сознании Ореста сознанию хоровому, замкнутому в определенном образе бытия, слитому с традиционно-ритуальным видением и пониманием 32 . Именно в силу этой мудрой благоустроенности понимания хоровое сознание, как в "Агамемноне", так и теперь в "Мироносицах", оказывается не готовым к тому, что разверзлось перед ним, и охватывается амеханией. Плоскость однозначной правды раскалывается трагическим недоумением.

В ожидании решающего деяния Ореста, которое, по ритуально выверенной мысли хора, должно замкнуть роковую цепь убийств, он запевает что-то вроде пасхального лирического гимна, в схеме и метафорике которого явно просвечивает элевсинский образец 33 . Ддд хора тяжкий путь испытаний закончен, дом Атридов очищен и может восстать из руин. "Пой аллилуйю, возвышай в доме песнь освобождения от зла и раздора!" (с. 942- 945). "Свет наконец виден, и я освободилась от жестокой узды, которая сковывала домочадцев. Воздвигнись, Дом! Слишком уж долго ты в прахе лежал! Но вот вскоре всесвершающее время войдет в двери дома и вся грязь будет изгнана от его очага с помощью очищающих ритуалов (), которые изгоняют все преступления..." (с. 961-978).

32 Отис ( Otis В. Ор. dt . P . 80) характеризует сознание хора в этой сцене как "простодушное", "прямолинейное" ( single - minded ).

Когда хор увещевает испуганного дыханием приближающегося безумия Ореста и убеждает его в том, что он поступил достойно и освободил жителей Аргоса, сам Орест уже слышит, как в сердце его пляшет ужас под напев Эриний, и видит этих "собак мстящей матери", остающихся невидимыми для хора. Орест убегает, гонимый Эриниями, а хор припоминает три громовых удара, обрушившихся на дом: Фиест, Агамемнон и теперь третий — "спасительный или роковой.." (с. 1071-1074).

В третьей части трилогии, "Евменидах", происходят события, но не действия. Мы оставили драматический мир подвигов и преступлений и входим в мир разбирательства, осмысления, в мир "логоса" и тем бесповоротнее втягиваемся мы в недоумение, углубляемся в вопрос, движемся вглубь. Так трагедия, заканчивая действие, вместе с тем переводит его в новое — смысловое — измерение. Пространство этого измерения "проецируется" в плоскость действия стоянием космической амехании. Мир в со-стоянии трагически напряженной амехании не движется, не действует, не "функционирует", а сходится, собирается в со-знании. Мир, в котором происходит "действие" последней части трилогии, — мир-вне-мира. Здесь на первый взгляд не соблюдается единство места (парод и первый эписодий разыгрывается в Дельфах, все остальное действие, спустя много времени, — в Афинах, но это только потому, что события происходят вообще вне места и времени. Орхестра трагического театра всегда представляет собой особую точку мира, но заключительная часть трилогии (можно думать не только "Орестеи") вводит нас в интерьер этой точки. Мы входим в божественный мир, где, казалось бы, должен поучительно разрешиться тот кризис, в который ввергло самовольного человека его надменное самомнение.

" The Oresteia ofAeschylos. Vol. I. P. 42-43; Vol. II. P. 178-180. "Напряжение, доведенное до предела подчеркнутым параллелизмом е мистическим ритуалом, — замечает Томсон, — должно было произвести глубокое впечатление на всех тех, для кого этот ритуал бьм символом живой веры. И характерно, что эта параллель усиливалась не столько сходством, сколько контрастом.

Воодушевление хора достигает высшей точки как раз перед тем, как он будет ввергнут в пучину разочарования и катастрофы" ( Vol . I . Р. 43)

Вместо этого перед нами впервые раскрываются основания и собственное содержание трагедии. Трагический кризис героя развертывается божественным судом. Суд, суждение, осознание, осмысление, переосмысление, самооправдание, самообоснование, ответственность ц отчетливость (способность — дать отчет, ответить за себя) — словом, "логос" как внутреннее определение божества в его бытии (или бытия в его божественной самобытности), а вовсе не только человека в его частных проблемах, рассуждениях и общениях, — вот что осознает трагическое недоумение и вот почему именно такое удивление может быть началом () философской мысли. Мысль философствующая, т.е. углубляющаяся в себя, в свое начальное изумление, отвечает фундаментальной, бытийственной нужде человека потому, что соответствует бодрствованию ума, коренящегося в бытийном начале вещей. Именно это соответствие усилий, бес­покойств, бдений, бодрствовании образует форму изначальной истины — источника чего бы то ни было истинного вообще. Итак, двигаясь вслед за Орестом на его долгом очистительном пути из Дельф в Афины, мы перемещаемся в смысловой топографии от прорицалища, за обладание которым Аполлон до сих пор вынужден скандалить с Эриниями, от места жуткого колдовства и загадочных вещаний, на афинский Ареопаг, открытую площадь судебного раз­бирательства, где действуют не клятвы, страхи и авторитеты, а ясные слова, различающие бытие и кажимость. Здесь сходятся все пути и времена. Извечно сущее прошлое сходится на суд с настоящим ("новыми"), столь же навечно ставшим. Суд этот меняет их природу и переопределяет их суть, чему соответствует переименование Эриний в Евменид. И важно здесь не столько конечное примиряющее решение, сколько то, что, утверждаясь ныне на века, сам суд (а не решение его) входит в определение бытийной формы бессмертных — но друг другу вечно подсудных — существ.

На фоне этой тяжбы богов почти теряется тот подсудимый, по поводу которого она затеялась. Сквозь эту индивидуальную точку, трепещущую в трагическом недоумении, мы входим на суд мировых эпох и космических сфер, втягиваемся в теологическую полемику о божественных правах, уделах, порядках, начинаем выяснять, что значит быть, а не казаться справедливым, что такое справедливость сама по себе, — мы начинаем мыслить, т.е. пытаемся дать возможность сущему облечься словом, его собственным словом, логосом. Энергия индивидуального сознания возводит нас в сверхиндивидуальную, но не безличную мысль. Важнейшее событие "Евменид" — явление Эриний в виде хора-героя, выход на свет этих живущих под землей, в вечном бессолнечном мраке (с, 396), по природе невидимых и слепых сил. В прологе трагедии их, сидящих в дельфийском святилище, пробуждает призрак (сновидение) Клитемнестры.

Ужас Пифии при виде этих чудовищ, освобождение загнанного Opg . ста, которого Аполлон отправляет под водительством Гермеса в ет очистительный путь, — все это только предваряет начинающее тра. гедию событие: пробуждение Эриний.

Они пробуждаются, приходят в себя. Они выходят на свет, обретают облик. А обличенный ужас отличен от нас, это значит, мы уже как-то освободились от лишающей сознания одержимости им.

Напряжение, создаваемое их подспудной распрей с Аполлоном, лишает преследование Эриний неизбежности, а прямое вмешательство бога в их бег ставит под вопрос его издревле предустановленную необходимость. Натолкнувшись на сопротивление Аполлона, Эриний вынуждены с возмущением напомнить о своих правах, это значит — остановиться, повернуть вспять, вернуться к своим истокам, к своему началу и пред-опрсделению. Если Аполлон именуется пророком Зевса (с. 19), верным истолкователем слов отца Олимпийцев (с. 616-618), то Эриний апеллируют к древнейшим Мойрам-Уделам-Предопределениям, которые установили закон кровной мести, и закон этот был утвержден к исполнению богами (с. 391-393). Когда Аполлон, усыпив их, уводит Ореста у них из-под носа, они видят в этом преступление, попрание законов. "Так-то действуют новые боги, властвующие над миром, попирая правду" (с. 162-163). Он запятнал свое собственное святилище. "Преступая божественные установления, он чтит смертных и уничтожает древние предопределения ( ... )" (с. 170-172).

Уклад или установление Зевса находится в противоречии с древнейшим распределением уделов ( — с. 730), также получившим божественную санкцию. И вот второе важнейшее событие "Евменид" — встреча не встречающихся в божественном космосе, бегущих, чурающихся друг друга сил.

Орест, предмет распри, сводит их друг с другом и втягивает в тяжбу, спор, суд. И если Аполлон сначала отвечает на обличения Эриний решительным ! ("Вон!"), то Эриний уже не завывают в ответ, а обращаются к Аполлону судящим словом: "Царь Аполлон! Теперь ты в свою очередь послушай! Ты, — говорят они ему, — не совиновник () в этом преступлении, а полный и единственный виновник (»()" (с. 198-200). И разгневанный Аполлон озадачивается: "Как это" — растерянно спрашивает он, просит их задержаться и разъяснить свои слова. Пока это еще не тяжба, а распря, почти скандал, но спор уже начался, и спор далеко не шуточный.

Изначальное космическое рас-суждение, т.е. распределение уделов-судеб, подлежит пересмотру. Дело не в том, что по ййким-то причинам, в силу какого-то, скажем, прогресса оно должно смениться новым. Новый уклад — не просто нечто иное, устанавливаемое на место старого авторитетом силы, победой Олимпийцев, загнавших, как известно, все архаические силы в Тартар. Эту односторонность но-

А , в "Евменидах" воплощает Аполлон. Но более глубокое новшест-до

воплощено Афиной.

Перебранка Эриний и Аполлона о пределах и старшинстве своих полномочий держится в рамках гомеровской эстетики. "Дети ночи" выходят на олимпийский свет. Они проявляют характер, предъявляют требования, испытывают обиды... Но встреча с Афиной вовлекает ч\ в предельное самораскрытие — в "логос", не только обнаруживающий, но и преобразующий всю их природу: собачье чутье преследователей обращается остротой внемлющего слуха, а неумо-чимая воля возмездия — силой обличающего вопрошания. Перед лицом ясного сознания хтоническая древность тоже оборачивается сознательным лицом. Она не изгоняется, не подавляется, т.е. не удерживается насильно в своей собственной темной природе, — она, напротив, вызывается на свет, слепая сила распознается и признается как сознательный соперник, соответчик или ответственный соучастник в событии бытия.

Возвращаясь к "началам", трагедия не архаизирует, не пробуждает хтонического обуяния, не бросается с классических, аполлоновских высот в дионисийскую стихию.

Она дает древнему, загнанному в подполье голосу слово, превращает его в истца или ответчика на суде сознания. Но и "новые" на этом суде утрачивают собственное варварство: глухой и слепой деспотизм "правосудия", "закона" и "истины", неподсудных, безапелляционных, неоспоримых. В облике Аполлона обнаруживается надменная пренебрежительность ("хюбрис") самих Олимпийцев, так сказать, божественное самомнение, закон которого мнится благом самим по себе и ясность которого ослепляет. Между тем фундаментальное открытие трагедии в том, что благо (истинность, законность, справедливость) нельзя однажды и навсегда получить как некую вещь, которую оставалось бы только охранять от посягательств. В этом смысле человеческое устроение в корне неблагополучно, и тем более неблагополучно, чем более утверждается в нем нечто в качестве полученного, обретенного раз и навсегда блага. Ни беспечное благополучие "безначалия", ни силой обеспеченное благополучие "деспотии" (то ' — с. 696) не соответствуют, по согласному мнению Эриний и Афины, началам человеческого бытия. Для человека быть в своем начале значит пребывать в сознании:

в трудном бдении и бодрствовании извечного начинания, изначального суждения, суда, пересматривающего все с самого начала. Но вернемся к действию трагедии, которое, впрочем, уже целиком превратилось в действие мысли: разбирательство, рассуждение, осознание... На передний план выходит Афина, и именно она, а не Аполлон, представляющий лишь одну сторону на божественно-космическом ^Де, продолжает начавшийся спор. Встречая Эриний у своего святилища в Афинах, покровительница города не смущается тем, что в них отталкивает Аполлона, — щ чудовищным безобразием, причастностью царству мертвых — сдо. вом, иноприродностью олимпийцам. Как будто и впрямь впервые увидев их, не похожих ни на кого из богов или смертных, она спрашивает: "Кто вы такие" Единственное, что ей нужно, — ясное (открытое, прямое) слово ( ) (с. 408-420). Но объявившись словом, определив свой род, право и назначение, Эринии — древ. нейшие "дети ночи", "Проклятья", до самой смерти преследующие обреченного им преступника — оказываются лишь стороной, предстоящей слушанию суда вместе со смертным, с Орестом как другой равно-правной стороной. "Присутствуют две стороны, — замечает Афина. — Мы слышали только половину" (с. 428).

Причем (в отличие от древнейшего обрядового суда) речь идет не просто об обмене клятвами их магической силой Эринии, конечно же, могущественней Ореста, они знают, что он не потребует от них и сам не сможет дать клятвы. Но клятвы, утверждает Афина, не обеспечивают правосудия, и, если желать на деле быть правосудными, а не слыть таковыми (с. 430), необходимы вразумительные показания, а не страшные клятвы. Эринии почтительно признают Афину дос­ тойной решать это дело, и начинается суд, точнее, пока еще следствие, которое ведет Афина.

Но, едва получив полномочия третейского судьи, выслушав ответ "второй стороны", Ореста, сама Афина попадает в тупик амехании. "Слишком трудное это дело, — замечает мудрейшая из богинь, — чтобы какой-нибудь смертный отважился его рассудить, да и мне не положено судить об убийстве в приступе гнева..." (с. 470-472). Подобно Пеласгу в "Молящих", Афина здесь не может ни оттолкнуть очистившегося и прибегающего к ее защите Ореста, ни прогнать Эринии, грозящих в отместку поразить страну тысячью бед. "Вот так обстоят дела, — говорит она как бы самой себе. — Оставлю ли я их или прогоню, и в том и в другом случае мне не избежать беды, ставящей меня в тупик ().

Но, если уж дело дошло до этого, я, связав их клятвой, отныне и на все времена учреждаю суд судить дела об убийстве..." (с. 480-484).

Итак, действенное решение, которым Афина вроде бы разрешает неразрешимую даже для нее самой амеханию, — это учреждение суда, который будет решать... Амехания, иными словами, не столько преодолевается, сколько обретает осмысленную форму суда, учрежденного навеки, иначе говоря, суда, раскрываемого как вековечное основание человеческого и космического бытия. Отныне ничто не может быть раз и навсегда таким-то. Все подсудно, подотчетно, ответственно. Все в самой сути своего бытия определяется не перво-суждением предопределивших сущее судеб, а рассуждением вечно бодрствующего суда сознания и ума 34 .

' Ф. Корнфорд детально выяснил связи философского "ума" и "закона" с 158 в пересмотре космического перводеления важно не столько содер-„ние пересмотра, сколько сама его возможность. Отныне эта возможность входит в суть вещей. В "воздухе" этой возможности повисают могущества, власти, силы. Они обращаются вспять, к своему началу, истоку, как если бы вернулись начала времен, когда еще ничего не было решено и распределено, они вновь судятся друг с другом. Отныне — именно этот момент остановлен трагедией — это судящее, определяющее начало не остается в мифическом прошлом, а определяет собой настоящее в том его средоточии, которое объемлет сбывающийся смысл бывшего и будущего. В центре космоса, как и в центре полиса, учреждается суд. Суд начинается. Вот выслушаны стороны — Эринии, Аполлон, Орест, вот все их доводы, свидетельства, основания исчерпаны, и дело за решающим словом Афины. Но слово это — все то же: утверждение и обоснование суда, тайному голосованию которого и отдается последнее решение. Вспыхнувшая вновь перепалка Эринии и Аполлона прерывается действом голосования, при котором решение афинских старцев оказалось не в пользу Ореста. И только "камешек Афины", восстанавливая равновесие, оправдывает Ореста 3 '. Следует заключительный коммос — плач Эринии, перемежаемый утешениями и увещаниями Афины. Эринии не изгоняются этой победой, напротив, их просят остаться и обещают высший почет и уважение. Они не изгоняются, они преобразуются в Евменид-Благо-склонных с новым "логосом" — честью и предназначением. Но дело не только в новшестве этого "логоса", не в новом наречении, обрекающем их на новое предназначение. Дело в том, что основанием, определяющим смысл бытия, оказывается отныне сам "логос" или "нус" — вековечное бодрствование мысли как сверхсущего основания бытия. древнейшими эпическими "участями", "уделами", "предназначениями" и "судьбами". Отталкиваясь от известной фразы Платона: "Распределение Ума, которое мы называем Законом" ( Leg ., 713 d ), — он замечает: "Это процесс уделения (), различения (), распределения (), законодательства (), упорядочения (). Личный Бог религии и деперсонифицированный Ум философии просто воспроизводят в качестве "распределителя" то, что в древнем устроении называлось Мойрой, которая, как мы видели, в самом деле, древнее самих богов и свободна от какой бы то ни было цели и замысла" ( ComfordF . From religi ­ on to philosophy N . Y , 1957. P . 35-37).

Афина не добавляет свой камешек после голосования, что было бы нарушением тайны голосования. Ее камешек находится в числе других, выравнивая счет (50:50). Это означает, что большинство агеластов склонны считать Ореста виновным . См .: Gargarin M. The vote of Athena // American Journal of Philology. 1975. Vol . 96, № 2. P . 121-127.

"Орестея" заканчивается примирением "старых" и "новых", разумным преображением слепых мстительниц в благосклонных блюстительниц преуспеяния, с одной стороны, а с другой — безапелляционной власти — в беспристрастный суд, разбирающий свидетельства, доказательства, основания.

Раздор сменился сотрудничеством, а распря — согласием. Космос, на мгновение расколотый молнией сознания, вновь сомкнулся в благоустроенный миропорядок. Кажется, найдена связующая формула и Эсхил- пифагореец стремится к этому примирению. Но Эсхил-пифагореец же знает, видимо, тайну несоизмеримости.

Пробужденное однажды и схваченное трагедией сознание уже не может вернуться к эпическому спокойствию.

Озадаченность бытием, раз поразившая человека в самом средоточии его внимательного обитания, недоумение, однажды озарившее странным светом весь строй его добротного, казалось, быта, — эта изначальная, сокровенно хранящая его в сознании — т.е. в себе — озадаченность отныне будет царить в его бытии и править всем, даже бегством от себя.

Расцвет трагической поэзии приходится на недолгую пору, но эта пора — "акме" классической античности, та спелость и зрелость, по которой определяется истинная природа "растения" и которой следует измерять не только прошлое, но и будущее. Сознанием, художественно открытым трагическим театром, греческая культура включена в историческое сознание. Неудивительно, что уже и гомеровские поэмы можно было понять как цикл трагедий. Отчетливо распознается трагическое недоумение в иронии Сократа, под взглядом которого всякое сущее оказывалось чреватым неутолимой мыслью. Понятно, почему Платон начинал как трагик и закончил построением государства как "истинной трагедии". Продуктивной может быть попытка рассмотреть аристотелевскую философию в контексте его "Поэтики" и специальной — в контексте его учения о трагедии.

Если изъять свет трагедии из античной культуры, она распадется на мертвые слои "ницшеанской" архаики и "винкельмановской" классики. Слышат ли в трагедии пьянящую песнь "про древний хаос, про родимый", извлекают ли из нее поучительный урок относительно сверхчеловечески умного порядка вещей, — оба "образа античности" по-разному выражают общую тягу современного человека уклониться от сознания, соответствующего тому, что было открыто древнегреческой трагедией.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования