В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Фихте И.Г.Основа общего наукоучения
В работе "Основа общего наукоучения" Фихте, один из виднейших представителей немецкой трансцендентально-критической философии, составивший эпоху последовательным проведением трансцендентального субъективного идеализма, представил идеалистическое развитие критической философии Канта.

Полезный совет

На странице "Библиография" Вы можете сформировать библиографический список. Очень удобная вещь!

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторАббаньяно Н.
НазваниеО методе философии
Год издания1998
РазделСтатьи
Рейтинг0.45 из 10.00
Zip архивскачать (25 Кб)
  Поиск по произведению

О методе философии

1. Задача философа

Признаюсь, что приглашение Римского философского общества, дошедшее до меня из уст дорогого и уважаемого мною Франко Ломбарди, представить Selbstdarstellung*, поставило меня в атруднительное положение. На самом деле у меня нет стремления представлять себя ни как творца некой системы, ни как представителя какого-то направления мысли или какой-то философской школы; и, по правде говоря, я даже не стремился защищать ни один из тезисов,которые мне приходилось принимать или выдвигать. Напротив, я стремился к исследованию некоторых проблем (на которые я далее укажу) и, следовательно, к поиску любого инструмента, способного приблизить эти проблемы к разумному разрешению. Поэтому я не знаю, составят ли последующие страницы то, что позволительно ожидать от Selbstdarstellung и еще меньше от апологии. На самом деле они будут лишь попыткой прояснить некоторые узловые проблемы, которые в течение многих лет составляли и до сих пор еще составляют точку сосредоточения моего философского интереса.

Много раз меня спрашивали, в чем состоит главная задача философа: я имею в виду ту задачу, которая составляет дело его чести, причину его существования как философа. Может показаться, что ответ нетруден: эта задача касается Истины. Но абстрагируясь здесь от вопроса Пилата, который сразу же, по-видимому, возникает на устах, и не нисходя до весьма легковесных рассуждений, носящих привкус скептицизма, скажу, что понятие истины является слишком величественным, высоким и отдаленным, чтобы иметь возможность быть конечной целью эффективного труда, подобного труду философа-исследователя, горизонт которого, как и горизонт всякого другого исследователя, ограничен рядом условий, воздействующих на его деятельность либо как стимулы, либо как препятствия. Задача философа должна обретать свою конечную цель в этом горизонте, чтобы быть реальной и к чему-то обязывающей; в противном случае в силу своей абстрактной природы она рискует ни к чему не обязывать, ибо под названием Истины может быть допущена или дозволена любая вещь. На повседневном, ограниченном, но реальном и обязывающем характере философской задачи ни

когда не могло бы оказаться излишним заострить внимание. Позвольте, чтобы я сделал это посредством притчи. Представим себе, что в какой-то группе людей, которая живет, обмениваясь услугами и благами природы, был бы человек, который обладал большим количеством золота. Представим себе, что этот человек возвестил бы другим, что золото является единственным богатством и что в силу этого он объявляет себя единственным богачом, единственным сведущим человеком и мудрецом, и обращался бы с презрением с другими, которые трудятся в поте лица, осуществляя свой скудный обмен. Ясно, что этот человек будет не только в тягость, а не в помощь другим, но что он также будет обречен умереть с голоду, поскольку его золото не обменивалось бы на блага и услуги, которыми пользуются другие.

Но предположим, что вместо того чтобы возвещать, что золото является единственным богатством, этот человек смешивается с другими, принимает участие в их труде и обмене и показывает, что использование золота как монеты могло бы облегчить и улучшить экономические отношения общности, в которой он живет. Во втором случае он возложит на себя задачу, но уже не в отношении истины, в которую он верил и которая была истиной для него, а в отношении чего-то более ограниченного, но более действенного — в отношении определенного способа обмена; и он включится в него посредством своей повседневной деятельности, объединяясь с другими людьми в общем труде. Такова притча. Я вовсе не говорю, что философы часто похожи на этот вымышленный персонаж, который возвещает истину, что золото — единственное богатство для общности, которая живет натуральным обменом. Я лишь говорю, что таково было и есть искушение философа, искушение прошлое и настоящее, от которого лучше освободиться, чтобы, напротив, пойти по более скромному, но более эффективному пути того, кто умея хорошо жить с другими и среди других, ограничивается выдвижением каких-то новых правил жизни, т. е. какого-то нового метода мышления, действия и чувствования (что бы ни подразумевалось под этими словами), нового не в абсолютном смысле, а по отношению к ситуации, которую он стремится скорректировать. Соображения этого рода убеждают в необходимости больше обращать внимание на технические правил а, т. е. на методы, чем на истину. Предложенную истину должно принять или отбросить; метод, для того чтобы быть оцененным, должен быть подвергнут активной проверке каждым, и он может быть скорректирован или улучшен. В истории философии иногда случалось, что философа вынуждали отрекаться от своей истины во имя какой-то другой истины. И случалось, что философ отрекался от нее и испытывал последствия этого. Но если вместо того чтобы навязывать философу другую истину, ему показывают, что используемый им метод не ведет к тому результату, который он считает истиной, или что сам метод должен быть каким-то образом исправлен, у философа нет никакого принципиального возражения Против того, чтобы предать забвению свою истину. И именно это на самом деле каждый философ в той или иной мере делал в ходе своей жизни, изменяя или исправляя свои концепции под напором собственной критики или критики других, или обстоятельств, или фактов какой бы то ни было природы. Это наблюдение со всей очевидностью показывает природу философской задачи и вообще задачи в любом рациональном исследовании. Трагедии Галилея не произошло бы, если бы Галилей смог убедиться на основе методов, которые он считал пригодными для исследования, что коперниковская теория была ложной. В любом случае устремленность к истине — это в действительности приверженность специфическому методу исследования.

2. Общий методологический принцип

Предшествующие размышления и вывод, к которому они ведут, можно еще раз выразить в иной форме, говоря, что выдвижение чего-то в качестве истины включает в себя в любом случае явное или скрытое выдвижение метода, в силу которого выдвинутая истина может быть освидетельствована и проверена. Я считаю, что это правило чрезвычайно важно как для науки, так и для философии и вообще для всякого типа, формы или вида рационального исследования. Я не стремлюсь здесь утверждать, что существует или может существовать один-единственный метод для всех наук и дисциплин, и не принимаю противоположный тезис о несводимом различии методов. Оставим пока нерешенной эту проблему. Я не могу также остановиться на обсуждении предложенного правила в отношении науки, применительно к которой все же считаю, что можно без труда показать, что подобное правило использовалось, начиная с Галилея и до сегодняшних дней, со все большей строгостью. Я просто утверждаю, что если говорят об истине в смысле, отличном от авторитарного ее навязывания и от индивидуальной бездоказательной веры, постоянно допускают, что существует метод, благодаря которому каждый может как-то и в какой-то мере удостоверить и проверить эту самую истину. Метод не является с необходимостью сложным рядом операций или расчетов, руководствующихся не вызывающими сомнениями правилами. Но все же он всегда операция, пусть даже довольно простая или покоящаяся прямо-таки на органической структуре, и операция, которую можно повторять; если, например, я говорю: «лампа находится на столе», утверждая это высказывание как истину, я допускаю, что каждый, кто обладает нормальными органами зрения, может удостоверить данное высказывание и может при желании проверить его посредством осязания. Естественно, можно допустить, что существуют очевидные и с т и н ы, т. е. истины, которые считаются таковыми интуитивно или которые оказываются таковыми благодаря простому расположению слов. Но в этом случае просто прибегают к особому методу, к методу очевидности, который, как мы знаем, начиная с Картезия, безусловно, является не самым легким для употребления и влечет за собой многочисленные логические проблемы. Мы не можем также не признать, что многие рационалистические философии, древние и современные, пользуются дедукцией для придания значимости своим утверждением; но дедукция в любом случае является методическим приемом, при использовании которого отдельные высказывания приобретают значение истин лишь в силу порядка, посредством которого они выводятся одно из другого. Пусть метод является очевидным, легким и связанным с динамизмом восприятия (но современная психология доказывает всю сложность структуры этого динамизма) или пусть он является трудным для применения и состоит из операций, которые могут

быть проделаны лишь тем, кто обладает особой компетентностью и сноровкой, — правило, что утверждение истины в любой области и на любом уровне рационального исследования включает в себя использование адекватного метода, т. е. определенной техники удостоверения и проверки, остается неизменным.

Слова метод удостоверения и проверки требуют некоторого пояснения. Ясно, что они относятся не только к техническим правилам, дающим неопровержимые аргументы или аподиктические доказательства, хотя они включают также и эти правила как пограничные или исключительные случаи, которые можно обнаружить в определенных областях рационального исследования. Они не относятся также исключительно к эмпирической проверке, как ее понимает эмпирическая традиция (как прибегание к возникающим из опыта чувственным данным) или наука. Они должны быть взяты в более широком и всеохватывающем смысле, как включающие в себя прибегание к любому типу или виду указаний, примет, знаков, свидетельств, испытаний, доказательств с одним ограничением, чтобы это прибегание в соответствующих ситуациях могло быть повторено, т. е. контролируемо. Узкое и строгое значение правил верификации, удостоверения и проверки, каковые находятся в области специфических дисциплин, достигших высокой степени научной зрелости, не исключается использованной мной формулировкой, но, естественно, оно включает в себя лишь небольшие зоны обширной области, охватываемой ею; ибо выдвинутое правило считается пригодным для всякого, даже самого тривиального высказывания, которое стремится утвердить какую-то истину. Бесчисленные высказывания, из которых состоит наша обычная речь, относительно ситуаций или любого рода занятий, важных или менее важных, или не имеющих значения, всегда обосновываются возможным прибеганием к правилам удостоверения, простым или, если угодно, примитивным, и все же по большому счету адекватным. Часто подобные правила являются простыми и примитивными лишь на первый взгляд; в то время как тщательный анализ может обнаружить в нем довольно сложные операции, ставшие легкими и быстрыми лишь благодаря господствующим биологическим, психологическим и социологическим структурам. «Где Петр? — Он в соседней комнате. Я его видел минуту назад». Это означает: любой мог бы его видеть в соседней комнате минуту назад — т.е. прибегание к технике свидетельства. Но все мы знаем, а особенно юристы и историки, каким трудным Проблемам может дать начало использование этой техники. Как бы то ни было, выдвинутое правило предстает максимально обобщенным, потому что оно связано со всяким утверждением, о котором хотят единодушно дать отчет. Безусловно, существуют утверждения, о которых не могут или не хотят единодушно давать отчет; но последние выпадают из области философии и вообще рационального исследования. И все же верно, что когда хотят как-то оправдать или защитить подобные утверждения или предъявить их требования или права на достоверность, лишь вновь и вновь подпадают под изложенное правило и прибегают к той или иной технике удостоверения и проверки, на которую оно указывает в общих чертах.

3. Разнообразие и связи методов

В силу своей обобщенности изложенное правило может быть названо принципом, и, если нет возражений, я назову его общим методологическим принципом. Этот принцип не допускает, по крайней мере на первый взгляд, никакой дискриминации между философией и философией. Учитывая форму, в которой я его выразил, и разъяснение, которое я ему дал, можно довольно легко показать, что всякая философия (исключая при этом экстравагантные измышления дилетантов) каким-то образом и в какой-то мере удовлетворяет этому самому принципу. Безусловно, философии часто находятся в полнейшем согласии относительно методических правил, способных придать философским высказываниям их достоверность. Этим философии отличаются от научных дисциплин, в каждой из которых, напротив, разногласия по этому пункту сводятся к минимуму. Но это несогласие не исключает того, чтобы, каждая по-своему, они отвечали требованию, содержащемуся в этом методологическом принципе. Поэтому этот принцип не допускает негативного суждения о философии с использованием техники удостоверения или проверки, которую она скрыто или явно не принимала или прямо отрицала. Нельзя упрекать Гегеля за то, что он не основывал свои утверждения на технике удостоверения и проверки, использованной ЛокКом, или наоборот. Это можно было бы сделать, если бы можно было раз и навсегда установить единство метода философии; но ясно, что всякая попытка подобного рода (а история философии богата подобными попытками) лишь умножает сами методы. Это происходит потому, что само понятие единства метода есть философия и, более того, метафизика. Что каждое утверждение, к какой бы области оно [ ни принадлежало, должно ссылаться на какой-то соответствующий метод удостоверения и проверки — это разумное требование, от которого фактически не свободна ни одна философия. Но что все утверждения, принадлежащие всем возможным областям и, следовательно, также всем философиям, могут и должны прибегать к одному-единственном у методу — это совершенно иное требование, которое, в свою очередь, не может найти методологического оправдания и поэтому может быть лишь постулатом какой-то отдельной философии. Различное логическое значение слов, которое я подчеркивал в двух предшествующих контекстах, освобождает меня от всякого дальнейшего разъяснения этого пункта.

Однако отбрасывание понятия единство метода в области философии не влечет за собой автоматического признания множественности, гетерогенности и несопоставимости методов, используемых и выдвигаемых различными философиями. На самом деле этот тезис, будучи тоталитаристским, как и диаметрально противоположный, предстает точно так же, как и первый, как не находящий соответствующего оправдания и допускающий лишь то, чтобы быть постулированным какой-то особой философией. К счастью, для аналогичных обстоятельств логики выработали весьма плодотворное понятие, которое позволяет полностью абстрагироваться от понятий полного единства и радикальной множественности. Это — понятие семьи концептов. Для членов одной и той же семьи характерна не одна- единственная общая черта, а множество черт или особенностей, каждая из которых присуща лишь немногим членам, но комплекс которых составляет совокупность многочисленных отношений, которые каким-то образом отличают эту семейную группу. Так, например, не все будут иметь один и тот же нос или один и тот же цвет волос или глаз, одну и ту же походку и т. д., но эти и другие сходства, всегда встречающиеся в этой группе, приведут к тому, что ее признают именно как семейную группу. Это понятие плодотворно потому, что, даже если бы было возможно встретить среди всех членов семьи одну и ту же связь, например, цвет глаз или волос, эта связь не должна была бы гипостазироваться так, чтобы она одна опречала бы другие, которые должно было бы все же искать и выявлять. Например, числа сегодня рассматриваются как семья концептов, и как семья концептов могут быть также поняты термины арифметика, геометрия, исчисление и т. д. В области философии и относительно проблемы, которая здесь нас интересует, мы можем говорить аналогично о семье методов и можем искать внутри каждой семьи и даже среди различных семей разнообразные отношения сходства и различия, спорной зависимости или взаимозависимости и т. д., никогда не кичась тем, что исчерпали посредством удостоверения какой-то одной черты семейное сходство рассматриваемых методов, а всегда оставаясь занятыми исследованием возможных отношений в любом направлении и на любом уровне.

4. Корректируемость методов как критерий

Было сказано, что общий методологический принцип не допускает, по крайней мере на первый взгляд, никакой дискриминации между философией и философией. Хотя это утверждение и остается в силе в границах, установленных в предшествующем параграфе, мы можем теперь вновь рассмотреть его, чтобы увидеть, содержит ли этот принцип по крайней мере какое-то указание, способное подчеркнуть значимость какой-то особой методической техники. Ясно, что если бы дело обстояло именно так, эта техника препоручала бы себя особым образом нашему вниманию, и мы были бы вынуждены ожидать от ее использования менее спорных и более близких к объективности результатов. Тем не менее я считаю, что некоторые указания подобного рода можно извлечь из рассматриваемого принципа, если исходить из предположения, в значительной мере опирающегося на факты, что ни один метод не может быть назван совершенным и неизменным (совершенным, потому что он неизменен, или неизменным, потому что он совершенен) и что один из результатов использования метода должен состоять в том, чтобы сделать сам метод более souple* и одновременно более точным, более широким и более эффективным как инструмент проверки результатов, которую он позволяет проводить. Более обобщенно мы можем сказать, что приверженность какому-то данному методу исследования — это также обязанность вносить в этот метод изменения, которых, смотря по обстоятельствам, требует его употребление; и эти две задачи в действительности суть одна единственная задача, ибо приверженность методу означает не что иное, как его эффективное использован не, а эффективное использование может в любой момент потребовать какого-то изменения. Если какой-то метод встречает в области исследований, в которой он применяется, трудности, связанные с моментами, фактами или условиями, возникающими из этой области, его использование не может продолжаться и поэтому стремление применять его превращается в ничто, если сам метод своевременно не изменить так, чтобы он мог противостоять внезапно возникающим трудностям. Может статься, что философ или философы, приверженные использованию этого метода, предпочтут, вместо того чтобы своевременно изменить его, игнорировать трудности, с которыми он сталкивается и, следовательно, пренебречь моментами, фактами или условиями, из которых возникают трудности. Но эту уловку, даже если она является довольно частой, нельзя рассматривать в качестве разумной альтернативы, и она вряд ли может быть предложена в качестве правила в области философской методологии. Все, что можно в этой связи сказать, состоит в том, что существуют философии, которые в силу требований своего развития фактически осуществляют модификацию своего метода, не ставя своей задачей и не намечая заранее подобной модификапии. И наоборот, существуют философии, которые допускают сознательно возможность модификации и пытаются гарантировать возможность их самокоррекции. Чтобы указать на какой-то очевидный пример, скажу, что философия Гегеля принадлежит к первому типу: хотя Гегель и изменял свой метод, начиная с «Феноменологии духа» и кончая «Энциклопедией», при переходе от первых к последним категориям логики и от логики к философии природы и философии духа, возможность коррекции не является составной частью самого метода, как его понимает и описывает Гегель. С другой стороны, так называемые эмпирические философии могут быть охарактеризованы как таковые в силу осуществляемой ими попытки включить в сам метод возможность самокоррекции.

Возможность самокоррекции характеризует также методы научных дисциплин, и это предопределяет родство или по крайней мере общность взглядов и симпатию между эмпиризмом и наукой. Например, метод экспериментального наблюдения, которым пользуются науки о природе, охватывает безграничное число технических правил, каждое из которых позволяет в любой

момент проверять и вновь ставить под вопрос собственные результаты; но каждое из этих технических правил, в свою очередь, может вновь и вновь подвергаться проверке и ставиться под вопрос, тем самым стремясь гарантировать в любом направлении или на любом уровне возможность коррекции. Тогда можно сказать, что метод экспериментального наблюдения гарантирует возможность собственной самокоррекции.

В этом месте мы можем уяснить важное различие, существующее между фактической коррекцией какого-то метода (судьба, которой не избежал ни один из известных методов) и возможностью коррекции, используемой как методическое требование. Первая — неправомерная модификация предложенного метода, и изменения, из которых она состоит, делаются случайно и произвольно и всегда в какой-то мере превращаются в опровержение метода. Вторая же не только позволяет, но и требует своевременного исправления метода и организует сам метод в целях этого исправления. Лишь этот, второй, путь делает возможной подлинную методологическую вовлеченность, т. е. вовлеченность, которая не находится каждый момент перед лицом альтернативы или опровержения или неспособности действовать в той самой области, для которой он был выдвинут. Таким образом, мы можем кое-что добавить к общему методологическому принципу и сказать, что он не только обязывает к использованию техник удостоверения и проверки, но и, как правило, требует, чтобы они поддавались самокоррекции.

5. Методологический эмпиризм

Вследствие этого я заявлял о причинах моей симпатии к эмпирическому направлению философствования. И те же самые причины указывают на то, что эмпиризм должно понимать не как теорию происхождения познания и как стремление свести познание к чувственным данным или элементам, а, скорее, как метод, или еще лучше, методологическое требование. Проблема происхождения познания может быть объявлена ложной; возможность свести само познание к чувственным данным или элементам может быть отвергнута как химическая, и все же требование, выдвинутое эмпиризмом, остается в силе. По-настоящему эмпиризм можно охарактеризовать лишь открытым признанием (постоянно обнаруживающимся в его исторических формах) того, что каждое утверждение должно опираться на какую-то технику удостоверения и проверки и что эта техника должна поддаваться самокоррекции. Иными словами, отличительной чертой эмпирического направления в философии является не какой-то особый философский тезис или совокупность, или система специфических результатов, а открытое признание общего методологического принципа и поэтому стремление использовать, без предосудительных возражений, любой технический инструмент, который бы удовлетворял этому принцип у, и любой результат, который бы мог быть засвидетельствован и проверен одним из подобных инструментов.

Отсюда вытекает позиция, которую эмпиризм занимает по отношению к науке; под этим словом я подразумеваю не только естественные науки, но и социальные, философские и исторические дисциплины, поскольку они обладают собственными техническими правилами удостоверения и контроля. Эмпирический подход включает в себя признание достоверности науки и пользуется ее техническими правилами и ее результатами исключительно и только в той мере, в какой всякой науке удается эффективно организовать подобные технические правила и, следовательно, должным образом гарантировать свои результаты. Он может выходить за пределы науки в том смысле, что приписывает техническим правилам и научным результатам значение, превосходящее то, которое может быть за ними признано на основе эффективных техник и поэтому на основе степени гарантии, данной результатам. Он никогда не может стать сциентизмом, т. е. превознесением или догматизацией науки за рамками достоверности, которую предписывают ее технические правила, ибо эмпиризм как раз и занимается ограниченностью и возможностью корректировки этих технических правил. Согласно эмпирическому направлению, наука не может быть мифом, которым следует кичиться или восхвалять. В науке, более того, в многочисленных науках (потому что не существует единой и целостной науки) эмпиризм может видеть только более или менее организованные и связные комплексы технических правил, более или менее эффективных для того, чтобы гарантировать достоверность некоторых приобретений и постоянно подвергать проверке сами эти приобретения и технические правила, которые их обеспечили. Поэтому с этим подходом связано неизбывное чувство ограниченности наук, несовершенств технических правил и недогматизируемого характера результатов.

На последней черте мы должны немного остановиться. Не только эмпиризму свойственно использовать результаты научных исследований. Любая философия, даже самая чуждая эмпиризму (вспомните, например, о философии Гегеля), использует или пытается включить в себя определенную сумму подобных результатов либо непосредственно беря их из наук своего времени, либо извлекая их из философской традиции и поэтому принимая их в той форме, которую выработала эта традиция. Второй случай является столь же частым, как И первый, и он очень часто превращается в неосознанное представление устаревших научных результатов в облачении абсолютных истин философской природы. Но не принятие результатов науки важно для целей корректного философствования. А важна недогматизация этих результатов, недогматизация, которая становится возможной лишь при рассмотрении самих этих результатов в контексте, в котором они были получены, т. е. в соотнесении с техническими правилами, которые их дали, и с возможностями изменений подобных технических правил и постановкой под сомнение самих результатов. И речь идет не о преходящих результатах, которые достоверны с необходимостью лишь в момент, когда они были добыты. Нельзя исключать, чтобы многие или некоторые из результатов науки были окончательными в смысле, что им могло бы удасться победно выдержать техническую проверку при непрерывном процессе самокоррекции. Исключать должно лишь догматическое закостенение этих результатов, рассматриваемых вырванными из их контекста, за рамками границ достоверности, определяемых операциями проверки и используемых как сырой материал для построений различной природы, прочности которых они не могут способствовать ни в малейшей степени. Полемика против метафизики, столь частая в эмпирической традиции, — это не только полемика против методов, которые отказываются оставаться открытыми контролю (полемика, связанная с самой методологической задачей эмпиризма), но и полемика против неосознанного сциентизма, который не игнорирует науку (или, по крайней мере, прошлую науку), но пользуется ее результатами произвольно, т. е. не учитывая методы, которые в ее лоне их хоть как-то гарантируют.

То, что философия может и должна быть склонной использовать технические инструменты и результаты наук, не влечет за собой ни пассивности философии по отношению к науке, ни сведения области философии к области науки. Не влечет за собой пассивности, потому что использование наук (в указанных границах) со стороны философии — в интересах не только философии, но и в интересах наук. Со все большей настоятельностью и частотой науки требуют сегодня (и особенно наиболее сильно развитые науки) активного вмешательства философии не только в методологические вопросы, но и в определенные уровни их концептуализации и генерализации (как, например, при формулировании общих теорий) и что касается некоторых пограничных зон или зон пересечения многочисленных дисциплин, которым как раз в силу их продвинутой специализации недостает общей почвы для разработки проблем, встающих в этих зонах. Не влечет за собой сведения области философии к области наук, как по уже указанной причине, так и потому, что ни одна наука или ни один комплекс наук не может привести разумного основания для подобного сведения; и в еще меньшей степени его способна привести философия, которая не может априорно предписывать себе запретные зоны, за исключением того случая, если признано невозможным проникнуть в эти зоны, учитывая меры предосторожности, предписанные общим методологическим принципом.

6. Эмпиризм и человеческий мир

Но этот принцип указывал нам до сих пор не на какой-то один метод, а лишь на семью методов или, иными словами, на некоторые общие и формальные черты методов, которые могут быть выбраны и использованы открытым философским исследованием. Поэтому вплоть до этого момента не следует, чтобы этот принцип можно было взять за основу исключительного выбора, т. е. выбора, который бы принимал какую-то особую технику исследования при исключении всех других. Разумеется, я не считаю, что эта ситуация вредна для философии, ибо если методологический принцип являет собой фундаментальную задачу философа, было бы странным, чтобы он обязывал философа искусственно обеднять область философии, закрывая ему посредством запрета на все методы, за исключением одного, доступ к регионам, где были бы эффективны и другие методы, или, иными словами, обязывал бы его превращать философию из того плодотворного диалога, которым она была на протяжении веков, в грустный монолог.

Но если это верно, по тем же самым причинам верно и то, что каждый философ должен добросовестно осуществлять выбор метода, который позволяет ему наиболее плодотворно работать, и что этот выбор был бы наилучшим, если бы выбранный метод не стремился исключать все другие, а являл бы себя конвергентным или по крайней мере совместимым с другими. Но эта совместимость и конвергентность могут быть поставлены как проблема и, таким образом, начать реализовываться, лишь если удается очертить общий горизонт, в котором различные техники могут сталкиваться и показывать свои соответствия и расхождения, а также степень своей собственной эффективности. Может ли методологический принцип, о котором я говорил, дать нам какое-то указание относительно этого горизонта?

Методологический принцип обязывает меня как философа (а также и как нефилософа) по-человечески давать отчет о моих утверждениях, т. е. давать о них отчет другим людям (и самому себе, если только я не хочу стать жертвой своих собственных заблуждений, иллюзий, ошибок) посредством методов, которые другие (или я сам, если я хочу уменьшить опасности, о которых говорилось выше) могли бы понять и использовать с определенной эффективностью. Поэтому с самого начала он помещает меня в человеческий горизонт или, точнее, в горизонт интерсубъективности. То, чего он требует негативно от меня как философа, состоит в том, чтобы я отказался от претензии быть чистым взглядом на мир или божественным наблюдателем, который, естественно, не должен был бы давать отчета никому об утверждаемой или открываемой им истине. Обязывая меня давать отчет другим, этот принцип заставляет меня постепенно рассматривать самого себя в отношении с другими и поэтому обращать внимание на несходные, отличающиеся, противоречивые ситуации, в которых я оказываюсь или могу оказаться как и всякий другой человек.

В этом месте мы можем уяснить себе вторую характерную черту эмпирической ориентации. Эта ориентация, которая в своих разнообразных направлениях пользуется целой семьей методов, не только предписывает использование инструментов исследования, допускающих исправление, но и равным образом нацеливает на применение этих инструментов в человеческом мире. Эти две вещи связаны, и мы можем выразить их одной формулой, говоря, что эмпиризм — это попы т'к а исследовать человеческим глазом человеческий мир.

Это объясняет, почему анализ был всегда основным методическим инструментом эмпиризма, даже если он понимался и практиковался (и продолжает быть таковым) по-разному. Именно в силу своей методологической вовлеченности эмпиризм направлен на анализ человеческих ситуаций: не человека вообще в его обособленной и вечной сущности, а человека в той или иной ситуации, в действительных возможностях, всегда ограниченных и не всегда победоносных, которые дает ему та или иная ситуация. Поэтому эмпиризм всегда также настаивал на ограниченности человека. Эта ограниченность человека вытекает из условий, которые определяют его ситуацию в мире, — природных и социально-исторических условий. На деле ограниченность означает обусловленность; и анализ человеческих ситуаций в этом ракурсе есть анализ условий, очерчивающих, т. е. определяющих и одновременно ограничивающих, действительные возможности, которыми располагает человек в более или менее важном контексте контролируемых событий.

Выражение человеческий мир, принятое мной для того, чтобы указать на объект, присущий техникам исследования, которые (в вышеописанном значении) можно назвать эмпирическими, требует некоторого разъяснения. Во-первых, слово мир берется здесь не как абсолютная тотально с т ь, а просто как более или менее неопределенная область схождения, встречи или даже возможного конфликта какой-то семьи техник исследования. Особая техника, если ее можно уточнить в достаточной степени, ограничивает область возможных исследований, радиус которой оказывается более или менее широким в зависимости от диапазона действия самой этой техники (например, область физики может быть определена в отношении к диапазону применения двух фундаментальных инструментов этой науки — измерительной линейки и часов). Понятие мира в его недогматическом употреблении (мы называем догматическим употребление, которое было подвергнуто критике Кантом) обозначает как раз ряд областей, характеризующихся относительно совместимыми и в определенной мере сходными техниками. Мы можем также говорить о природном мире как о ряде областей, охватываемых естественными науками в той мере, в какой их техники оказываются относительно совместимыми или конвергируемыми; или об историческом мире как о ряде областей, в которых могут использоваться техники историографического исследования и т. д. Использование понятия мира в этом ограниченном и специфическом смысле влечет за собой другое важное следствие: человек как с у б ъ е к т, т. е. как инициатор исследования и создатель его инструментов находится уже в силу самого этого факта в мире, поскольку его инициатива с самого начала попадает под контроль тех самых условий, которые это исследование стремится определить. Это значит, например, что нельзя заниматься физикой, ставя себя за рамки условий, которые ограничивают использование физических инструментов (принцип неопределенности Гейзенберга); или что нельзя заниматься историографией, ставя себя за рамки истории, т. е. тех условий, которые стремится определить само историографическое исследование. Прилагательное человеческий, использованное мной в вышеприведенном выражении, указывает не на включение мира в человека или на антропоморфную природу самого мира, а всего лишь на это отношение взаимообусловленности между инструментами и областью исследования, отношение, в силу которого область исследования оформляется как мир по мере того, как операции исследования оказываются успешными, всеохватывающими и допускающими усовершенствование.

7. Эмпиризм в соврембнной философии

Было сказано, что анализ по преимуществу является методом философий с эмпирической направленностью, и все же анализ может принимать различные формы и разновидности. Поскольку исчерпывающий перечень и, следовательно, критика этих разновидностей и форм, если мы хотим оставаться в эмпирическом горизонте, должны быть объявлены химерическими, я ограничусь тем, что укажу на формы, которые анализ принял в современной философии. В этой философии ссылка на мир как горизонт специфических исследований обретает три формы: ссылка на опыт, ссылка на обыденный язык, ссылка на экзистенцию.

  • а) ссылка на опыт, свойственная прагматизму, — это призыв использовать экспериментальный метод и богатство и многообразие человеческих ситуаций, которые требуют непрерывного распространения и исправления самого метода. Прагматизм видит в экспериментальном методе прежде всего инструмент, способный придать последовательность, порядок и гармонию человеческим ситуациям, поэтому он по преимуществу инструмент действия, поскольку предназначен изменять эти ситуации. Слабость прагматизма состоит в утверждении единства метода, в принятии в качестве единственного метода нескольких дисциплин и в силу этого в сведении всякого типа или форм человеческой деятельности к осуществлению этого метода;
  • b) ссылка на обыденный язык, свойственная логическому неоэмпиризму, — это призыв использовать анализ повседневного языка для прояснения человеческих ситуаций. Анализ здесь начинается со структур определенного языка с тем, чтобы дойти до категорий, т. е. до лингвистического использования обыденного языка, который, как предполагают, выражает обычные и часто повторяющиеся ситуации и, следовательно, в состоянии устранить путаницу и ложные проблемы и преуспеть в критическом прояснении самих ситуаций. Против этого типа анализа, учитывающего то, что человек по преимуществу говорящее животное и что техники удостоверения и проверки, которыми он обладает, обусловлены вообще языком, и в частности определенным лингвистическим употреблением, нельзя высказать никакого предосудительного возражения. Но должно заметить, что технику этого анализа нельзя выставлять как исключающую все другие и исчерпывающую сама по себе задачу философии. Через некоторое время я вернусь к этому вопросу;
  • c) ссылка на экзистенцию, свойственная экзистенциализму, — это призыв к анализу человеческих ситуаций, рассматриваемых как фундаментальн ы е, или сущностные, или решающие, или пограничные ситуации ит.д.,т.е. наиболее общих и часто повторяющих человеческих ситуаций, которые менее всего поддаются тому, чтобы их избегали или забывали; как ситуация, в силу которой человек имеет потребности, или должен бороться, или должен умереть, или должен жить с другими и т. д. Анализ подобных ситуаций осуществляется современным экзистенциализмом, хотя и с различными оттенками, посредством постоянного прибегания к обыденному и научному языкам, скорректированным или дополненным элементами, взятыми из традиционного философского языка или изобретенными и предложенными ad hoc*. Хотя ссылка на экзистенцию действует аналогично ссылке на опыт как memento** вновь и вновь подвергать проверке результаты и методы экзистенциального анализа, указанный анализ оставляет все же возможность для опасной претензии, что его результаты дают сущностные и поэтому необходимые структуры человеческих ситуаций, т. е. такие, которые, если они однажды прояснены, то становится бесполезным снова подвергать их контролю или ставить под вопрос. Иными словами, опасностью для этого типа анализа является метафизическое закостенение, т. е. неправомерное превращение достижений этого анализа в вечные истины старого образца.

Эти три аналитических метода не находятся с необходимостью в отношении взаимоисключения, и если мы хотим сохранить веру в фундаментальную методологическую задачу, можно и должно избегать в них всякого перекоса, который ведет к подобному, претендующему на исключительность закостенению. Точнее, методологическое правило как раз и требует того, чтобы частная проблема, которая стоит перед философом и которую он стремится исследовать, искусственно не обеднялась и не сводилась лишь к одному из аспектов, а именно: к аспекту, трактуемому посредством предпочитаемой аналитической техники. Возьмем, например, случай с проблемой морали, понимаемой как проблема характеров и отношений фактов, называемых моральными, или если угодно, роли, которую подобные факты играют в индивидуальной и

ассоциированной жизни человека. Естественно, к моральной проблеме, понимаемой в этом смысле, т. е. в эмпирическом горизонте, нельзя подходить посредством похвального слова о морали или стремления установить иерархию абсолютных ценностей, которая бы давала необходимые критерии оценки. Скорее, речь пойдет о понимании моральных фактов, т. е. о прояснении их смысла и поэтому об определении роли, которую то, что называют моралью, играет в обычных и часто повторяющихся человеческих ситуациях. С этой точки зрения моральная проблема будет являть различные аспекты. Она будет:

  • a) проблемой смысла моральных выражений обыденного языка, т. е. правил употребления моральных высказываний в этом языке;
  • b) проблемой логической структуры вышеназванных моральных высказываний или по крайней мере вообще прескриптивных высказываний;
  • c) проблемой разнообразия моральных оценок и, следовательно, разнообразия использования моральных высказываний в человеческих группах на одном и том же или на разных уровнях развития; проблемой, которую должно рассматривать иа основе социологических наблюдений;
  • d) проблемой отношений между моралью и профессиональными техническими правилами, между моралью и экономикой, между моралью и правом, между моралью и религией и т. д.

Ясно, что каждая из этих проблем или группы проблем требует приведения в действие особых техник исследования и поэтому сотрудничества исследователей, стоящих на различных позициях, которые владеют подобными техниками. Но столь же ясно, что ни одна из этих проблем сама по себе не является философской проблемой морали, подобно вышеописанной, т. е. подобно проблеме характерных черт и функций моральной жизни. Эта проблема присутствует во всех и в каждой из вышеуказанных проблем, но не сводится ни к одной из них. Скорее она находится в зоне столкновения и при определенных условиях конфликта между техниками, способными подступиться к вышеупомянутым проблемам и, в свою очередь, допускает то, чтобы к ней подступались в ее относительной целостности лишь на основе гипотезы ad hoc* философской природы, которую частные техники, будучи привлеченными, могли бы подтвердить или опровергнуть.

Этот пример, который я выбрал не случайно, потому что я сам занимаюсь подобного рода исследованием, в то же самое время может служить в качестве иллюстрации и проверки методологического принципа, выдвинутого мной в данной работе.


наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования