В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Огден Т.Мечтание и интерпретация
Томас Огден, известный психоаналитик и блестящий автор, в своей книге исследует ткань аналитического переживания, сотканую из нитей жизни и смерти, мечтаний и интерпретаций, приватности и общения, индивидуального и межличностного, поверхностно обыденного и глубоко личного, свободы эксперимента и укорененности в существующих формах и, наконец, любви и красоты образного языка самого по себе и необходимости использования языка как терапевтического средства. Чтобы передать словами переживание жизни, нужно, чтобы сами слова были живыми.

Полезный совет

Если у Вас есть хорошие книги и учебники  в электронном виде, которыми Вы хотите поделиться со всеми - присылайте их в Библиотеку Научной Литературы [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторМихневичъ. В.
НазваниеИсторические этюды русской жизни. Том II.
Год издания1882
РазделКниги
Рейтинг0.20 из 10.00
Zip архивскачать (666 Кб)
  Поиск по произведению

Пляски на Руси въ хороводя, на балу и въ балете. {Историческш очеркъ.)

I .

Совремеввые бальные танцы и вхъ сущность. — Teopia и тенезисъ танцевъ въ антропологическое отношев1и. — Пляски релниозныя, военная, бытовыя и эротичесыя.—Происхождение тандовальнаго искусства, какъ искусства.

Остроумные французы, которые такъ любятъ пикантныя дву­ смысленности и такъ изящно и тонко умйютъ выражать ихъ на своемъ салонномъ язык*, назвали польшй танецъ мазурку—< un mariage de deux heures >.

Эта бальная фраза, брошенная, вероятно, на лету между двумя фигурами веселаго танца, нмйетъ глубокш смыслъ, какъ меткое опред^лете, съ одной стороны, генезиса танцевъ вообще и, съ другой, символической сущности современныхъ танцевъ въ особен­ ности.

Цивилизация лишила наши танцы обрядно-бытоваго значешя и оставила за ними одно только художественно-эротическое, про­ являющееся иногда въ такой откровенно-цинической форм*, какъ, напр., общеизвестный канканъ. Наша молодежь танцуетъ нынче главнымъ образомъ въ интересе сближетя половъ. Свитская чадо­любивая маменька, когда ея дочь достигаетъ возраста <нев$сты>, въ нам^ренш найти для нея жениха, везетъ ее на балъ, который, по справедливости, можетъ быть названъ современнымъ культомъ Эрота и Гименея*

Bet эти вальсы, польки, мазурки, контрадансы и проч., со­ставляя содержаше бала, символизируют лишь сближеше половъ въ его разнообразныхъ чувственныхъ перипетаяхъ и, судя по тЪмъ формамъ, обстановки и костюмамъ, яри которыхъ происходятъ наши бальные танцы, символизащю эту, сказать къ слову, нельзя упрек* нуть въ излишней стыдливости. Е^лп-же она не возмущаетъ нашихъ цЪломудренныхъ дйвъ и нхъ нравственно-блюстптельныхъ маменекъ, то только потому, что это такъ принято съ одобрешя св?та, вошло въ обычай и привычку, санкционировано, наконецъ, деспотической царицею— модой. «Подлецъ челов^къ ко всему привыкаетъ>, ска-залъ гд^-то Достоевскш, а къзаконамъ моды, какъбы они не были безстыдны, легче всего—добавимъ отъ себя...

Мы не только любимъ сами танцовать, но и любимъ смотреть танцы — въ балет4-ли, или во время бала. Не трудно доказать, что въ обоихъ случаяхъ въ насъ д!йствуетъ одинъ и тотъ же психологическш рефлексъ, что въ художественномъ наслажденщ, которое доставляетъ намъ зрелище, напр., балета, главную, если не единственную роль, играетъ элементъ чувственный, эротически, да на этомъ элементе вертится, въ сущности, вся Teopin балета, вся его пластика и мимика.

Первоначально въ бытЬ патр1архальномъ и языческомъ танцы и пляски имЬли гораздо бол4е широкое и бол^е многостороннее значеше въ жизни семейной и общественной. У первобытныхъ на-родовъ пляски и игры до сихъ поръ служатъ образнымъ, пласти-ческпмъ выражетемъ ихъ отношевш къ различнымъ явдешямъ природы, къ собьшямъ и эпохамъ ихъ собственной жизни, нако­нецъ, къ божеству. Для дикаря танецъ не только чувственное на-слаждете, но и культъ. Въ пляски, какъ и въ п4сн*Ь, онъ выра-жаетъ свои чувства, понят1я и тЬ образы, которые ч4мъ-нибудь поразили его умъ и воображеше. Для него это такая же область художественно-интеллектуальваго творчества, какъ для насъ—-мос- TepiH , лирика, живопись и скульптура.

По различш этихъ впечатл^нш и внутренняго отношешя ди­каря къ т-Ьмъ или другпмъ явлешямъ вн4шняго Mipa и собствен­ной жизни, которыя онъ восироизводитъ въ своихъ пляскахъ и танцахъ, посл4дв!е разделяются антропологами на 4 группы: танцы релтюзные, военные, бытовые и эротичесте.

Несомненно, что подъэту классификащю подойдутъ нащональ-ныя пляски вс!хъ первобытныхъ народовъ, даже стоящихъ уже на значительной степени культурнаго развийя. Известно, что у мно-гихъ восточныхъ народовъ, прюбрЬвшихъ уже некоторую цивили­зацию, существуютъ еще чисто релипозные танцы, предписываемые исповедуемымъ ими культомъ. Можно указать, напр., на пляски дервишей, шамановъ и пр. Тоже самое можно сказать и о н*Ькото-рыхъ хрнстнскихъ еретическихъ толкахъ; въ род* напшхъ хдыс-товъ и скопдовъ.

Релипозные танцы въ одномъ случай входятъ въ обряды по-клонешя богамъ и прецкамъ, сопровождаясь песнями и музыкой (напр., на тризнахъ и поминкахъ); въ другомъ—служатъ для до-етижешя блаженнаго экстатическаго состояшя, доходящаго до галлюцинащй. Этимъ путемъ челов'Ькъ какъ-бы входитъ въ непо­ средственное общеше съ божествомъ. Наши скопцы, напр., по-средствомъ пляски «ищутъ Христа»; они во время своихъ сбд$вщ» прыгаютъ, вертятся и кружатся посолонь до т4хъ поръ, пока не впадутъ въ изступлеше, которое и принимается ими за снисходящую свыше «благодать*.

Танцы военные у первобытныхъ народовъ тоже служатъ для нервнаго возбуждешя, которымъ обусловливается воинственный энтуз1азмъ. Сами танцы этого рода образно воспроизводятъ сра-жеше, победу, пресл4доваше непр1ятелей и т. под. акты войны- Военные парады и маневры у народовъ цивилизованныхъ—это «зре­ лище боговъ>, какъ ихъ называли у насъ при императоре Нико­лае,— имеютъ несомненную, хотя и отдаленную, аналогш съ воин­ственными плясками какихъ-нибудь зулусовъ.

Нужно заметить, впрочемъ, что определенной грани между выше намеченными группами не существует*, потому что есть танцы, какъ, напр., при погребешп воиновъ у некоторыхъ народовъ (вспом­ним ъ, кстати, пляску Ахиллеса на могиле Патрокла), где релипозный злементъ сливается съ военвымъ, въ другихъ-же случаяхъ и тотъ и другой—съ бытовымъ, а этотъ последнш съ эротическимъ.

Военные танцы-отличаются отъ релипозныхъ присутств!емъ ми- мичесЕаго начала, которое особенно преобладаетъ въ бытовыхъ к эротическихъ танцахъ. Мимическое начало вообще играетъ важную роль въ развитш танцевъ, какъ первой стадш драматическаго ис­кусства, Отъ простой мимика прямой переходъ къ татуировке, къ маскамъ, гримировке и переодеваньямъ, какъ къ сценическимъ средствамъ, большее и большее применеше которыхъ, въ соедине- ши съ музыкой и пешемъ непосредственно приводить къ создав!© драматическаго искусства.

Пляски бытдвыя воспроизводятъ кайя-нибудь, свойственный данному народу, занята, общинво-семейныя отношешя и т. под. Въ. этихъ пляскахъ проявляются ловкость и сила въ оримйненщ кь такнмъ именно занятаямъ.

Эротипешя пляски и игры служатъ, съ одной стороны, для общешя половъ и, съ другой, для образнаго воспроизведешя отно- шешй между ними. Естествоиспытателями замечено, что даже жи­ вотные въ особенности н4которыя птицы, въ перюды любви для того, чтобы пл4яить сердца другаго пола, д^лаютъ иногда довольно сдожныя движетя, исполненный кокетства и куртизантской грацш, который вполне подходятъ подъ поняйя пляски и танца. Кто» напр., не видйлъ, какъ голубь, ухаживая за голубкой, гордо и плавно кружится около нея нодъ так?ъ собственнаго воркованья?., Аналопя между этимъ голубинымъ вальсомъ и танцами, выражаю* щими тотъ-же актъ ухаживашя у людей, какъ известная «качуча>> <краковякъ> и пр., слишкомъ очевидна, чтобъ нужно было ее до­казывать.

Образность выражешя половыхъ отношенш въ народныхъ пляскахъ. заходитъ иногда слишкомъ далеко. Цинизмъ этого рода плясокъ у н*которыхъ первобытныхъ племенъ (особенно африканскихъ) пере- ходитъ нередко всяшя границы пршпгая. Впрочемъ, общая харак­теристическая черта эротическихъ танцевъ, даже существующихъ у народовъ цивилпзованныхъ, та, что въ нихъ допускаются таше откровенные ввйште знаки сближетя половъ, которые вн4 этихъ танцевъ признаются въ обществ* неприличными и невозможными. Если на нашихъ балахъ вн-Ьште знаки эти ограничиваются. только взаимными деликатными объя^ями дамъ и кавалеровъ, то въ танцахъ народовъ первобытныхъ и полуобразованныхъ кур- тизанство выражается гораздо чувственнее и грубее.

Эта характеристическая особенность эротическихъ плясокъ объ­ясняется т?мъ, что народъ вообще имЗзетъ способность долго со­хранять въ своемъ обрядномъ обиход* формы такихъ отношешй, которыя имъ давно пережиты и только въ незапамятныя времена им$ли реальное значев1е. Пляски и игры потому такъ долго сохра­няются народомъ въ первоначальномъ вид*, что всл*дств!е ихъ. автоматичности он? легче всего запоминаются и передаются отъ поколотя къ покол$ндо*

Таквмъ образомъ, въ настоящее время нащональные танцы европейскихъ народовъ совершенно утратили свой стародавтй внутреншй смыслъ, ибо тй жизневныя отношетя, которыя въ нихъ вое* производятся, давно видоизменились, а частш исчезли. Наприм'Ьръ, въ нйкоторыхъ славянскихъ пляскахъ и играхъ отчетливо воспро­ изводится «умыканье* женщинъ; есть танцы, представляющее еще бол*е старинные обломки варварства, какъ-то: борьбу половъ за преобладаше и независимость, когда, по словамъ нашей народной былины, красна д*Ьвица, прежде ч*мъ отдаться доброму молодцу.

«... у батюшки-сударя отпрашалася— Кто ее побьетъ во чистомъ поли, За того ей, Д'Ьвиц'в, замужъ идти...>

ЗатЬмъ, въ другихъ пляскахъ воспроизводится общинный гете- ризмъ и тому подобныя давно исчезнувпия формы первобытныхъ любовныхъ и брачныхъ отношешй.

Следовательно, мы приходимъ къ тому заключенш, во-первыхъ," что нащональные танцы не есть что-нибудь случайное, нарочно придуманное для одн?хъ увеселительно-хореграфическихъ цЬлей, а вытекаютъ органически изъ природы человека и въ соединенш съ музыкой и пйшемъ служатъ символическнмъ выражешемъ его поэтнческихъ воззр^нш на м1ръ. Во-вторыхъ, что такое внутреннее значеше танцевъ у народовъ культурныхъ въ настоящее время ут­ рачено, подъ вл1ятемъ хриейанства и цивилизащи. ВмЪстЪ съ • т4мъ забыты и мнопе танцы языческой эпохи, какъ, напр., танцы релипозные и военные. Бол4е всЬхъ сохранилась, хотя и въ видо- измЬнешяхъ, группа танцевъ эротическихъ и это можно принять за общее правило.

Съ утратой своего космогеническаго ж бытоваго смысла, эро- тнчеше танцы при воздМствш цивилизащи обособились частш въ отдельное, самостоятельное искусство точно также, какъ искусствен­ная поэз1я и музыка выделились изъ области стихшно-неаосредег- венной народной рапсодш.

Какимъ путемъ происходить процеесъ подобнаго обособлены и образовашя танцовальнаго искусства можно судить отчасти по жи­ вому, нынЬ существующему, примеру общественныхъ баядерокь въ Индш и Персш, альмэ въ Египт-Ь и въ иныхъ мусульманскихъ странахъ, бачи въ Туркестан* и проч.

Особенно зам?чателенъ въ этомъ отношенш институтъ баяде- рокъ. Будучи чисто релииознаго происхождешя и служа религш, онъ мало-помалу превращается въ своего рода нащональный корде* балетъ, ради одн4хъ чувственно-эстетическихъ ц1злей. Переставая быть релипознымъ учреждешемъ, баядерки являются уже только какъ артистки, выработавппя известную школу танцовашя, извест­ ную технику и стиль. Такимъ образомъ, создаваемое ими искусство получаетъ цйль и значеше въ самомъ себ4, независимо отъ всЬхъ т4хъ бытовыхъ и релипозныхъ задачъ, которымъ оно обязано своимъ первоначальнымъ происхождешемъ. Нашъ балетъ, наше тавцоваль- ное искусство, какъ искусство, имйюшде такъ мало общаго съ ващо-нальными танцами, несомненно выработывались нодобнымъ же ву-темъ, о чемъ мы будемъ еще им?ть случай говорить въ своемъ MicTi .

II .

Мифы о пляскахъ ж ихъ генезисъ. — Демонологичесшй элемептъ. — <Шяска смерти>»—Языческое отождествление и умллостивлев1е свлъ природы.

HcTopin нацюнальныхъ плясокъ и танцевъ начинается въ обла­сти мифологш. У каждаго народа была эпоха, когда его пляски им4ли релипозно-космогеническое и глубоко-жизненное значеше. Это можно заключить отчасти по сохранившейся до сихъ поръ обрядности въ нЬкоторыхъ играхъ и пляскахъ нашего деревен-скаго люда. Правда, въ настоящее время всЬ эти, напр., <гор4лки>, «хороводы*, ристашя, и пляски на Ивана Купала, въ Семикъ и проч., сохранивъ свою древнюю обрядность, утратили внутреннш смыслъ, сделались одной забавой, формой безъ содержашя; но было время, на зарй жизни народа, когда во всЬхъ подобныхъ играхъ и пляскахъ выражались и воплощались его вйровашя, его семейно-бытовыя отношевая. Насъ убйждаетъ въ этомъ лучше всего зна­комство съ мнфолопей и демонолопей.

Известно, что язычппкъ, сбожествнвъ природу, олицетворивъ ея творчесюя п разрушительный силы въ боговъ и духовъ, злыхъ и добрыхъ, вад'Ьлилъ по<\тЪднпхъ чисто-челов'Ьческимп свойствами, страстями и действиями. Язычеше боги лгобятъ п пенавпдятъ, радуются и страдаютъ, говорятъ и д^йствуютъ, воютъ ипляшутъ.

Вей духи, олицетворявппе по народной фантазш вихри, грозу, мятель, вешшй плодотворный вЪтерокъ, вс г Ь эти нимфы, сильфиды, сатиры, фавны, эльфы, никсы, вилы, сладкогласныя сирены, ру­салки и ведьмы любятъ музыку, Dime и пляски. Девять знамени-тыхъ греческихъ музъ въ первоначальномъ мифическомъ значенш были не болйе, какъ пФвпды и танцовщицы.

У индусовъ небо было населено, между прочими божествами, ген-дарвами—пЬвцами и апсарасами—танцовщнцами. Неистовое войско нймецкаго Одина, олицетворявшее бурю, носилось по воздуху съ башенными плясками подъ звуки п4сенъ и музыки. По нашимъ мифическимъ предав1ямъ, водяные своими плясками волнуютъ моря и р-Ьки. Отсюда, по выражетю украинской п-Ьсни, море играетъ, во время бури, изъ безднъ его выходятъ духи, поютъ и пляшутъ. Знаменитыя «К1евшя> ведьмы собирались вместе съ демонами на Лысой гор* по ночамъ для б?совскихъ пиршествъ, сопрово­ждавшихся срамными песнями, плясками и блудными связями...

Эти шумныя музыкально-танцовальыыя утйхи п упражнешя духовъ и боговъ мотивировались въ фантазш язычника главнымъ образомъ половыми, брачными отношешями, которыя всл4дств1е этого всегда и у вс4хъ народовъ имели священное значеше. Муж- CKie и женсше духи, вступая между собою въ любовную связь, сопровождали ее и ознаменовывали, подобно людямъ, соответствен­ ными игрищами, песнями и плясками. У грековъ пйснелюбивый Аполлонъ и Гермесъ во время охоты въл4су волочатся за нимфами, прелыцаютъ ихъ и преслйдуютъ среди игръ и п?сенъ. Тоже д*Ь-лаютъ сластолюбивые сатиры. Славянскш Ярило въ любостра- стномъ экстази гоняется по небу за воздушными полногрудыми: девами-тучами, кружится съ ними и оплодотворяетъ ихъ подъ звукъ грозы. Результатомъ этого акта является дождь > обсЬменяющш землю. Точно также буря, мятель и т. под. разрушительныя мете- орологичешя и атмосферическая явдешя представлялись уму языч­ника <свадьбами» злыхъ духовъ, демоновъ. Есть местности, где наши крестьяне до сихъ поръ считаютъ, напр., в-Ьтеръ нечистою силою. У малорошянъ крутяшдеся вихри называются «чортовимъ весшшмъ> (т. е. свадьбою). Согласно съ этимъ, у поляковъ тотъ-же вихрь считается басовскою пляскою. Мы видели выше, что ночныя ненастья и вьюги объяснялись свадьбами ведьмъ съ бесами. ТЬ-же бесы въ зимнее время бйгаютъ по полямъ, дуютъ себ?въ кулакъ и, подплясывая подъ эту самодельную музыку, производить вьюгу.

Нужно замигать, вирочемъ, что въфантазш язычника и добрые и злые духи одновременно принимали учасие во всЬхъ безъ исклю- четя шумныхъ разгулахъ стихи, такъ что, напр., съ поняпемъ о гроз*, какъ о любовныхъ похождешяхъ добрыхъ боговъ, всегда и везде связывалось представлеше и о блудныхъ орпяхъ нечистой силы. Впосл4дствш, когда подъ вл1ян1емъ христ1анства язычесш веровашя и образы, все безъ изъятк, пошли за счетъ дьявола и стали преследоваться, какъ греховная сатанинская «прелесть», пляски и песни получили демонологическое значеше. Оне делаются однимъ изъ спещальвыхъ орудш обольщешя дьявола, который npi - обретаетъ поэтому репутащю неподражаемаго музыканта и плясуна на погибель рода человйчеекаго.

«Умысли сатана, говорится въ одномъ нашемъ старинномъ апокриф*, како отвратита людей отъ церкви и, собравъ беси, преобрази ихъ въ человека и, идяще въ сборе велице упестрене въ градъ, и вси 6 inxy въ бубны, друзш въеозициивъ сварели... Мнозя-же, оставивши церковь, и на позоры бесомъ течаху*. Увле- ченныхъ этими «позорами» и начияавшихъ плясать и петь бесы уловляли въ свои коварныя сети—

Въ подобной артистической роля, со веема атрибутами, бесъ чаще всего изображается нетолько въ письменныхъ сказатяхъ и картинахъ монастырской литературы, но и въ народныхъ предашяхъ.

Намъ лично известно изъ первыхъ рукъ несколько малоросЫй- скихъ сказокъ, въ которыхъ сатана фагурируетъ въ качестве му­ зыканта и плясуна и подъ этимъ видомъ шутитъ злыя шутки надъ добрыми людьми. Напр., въ одной сказке чортъ (всегда <куцый> по малороссШской демонологш) изображается потбшнымъ кургу- зыжъ немчикомъ, на тоненькихъ козлиныхъ ножкахъ, съ козлиной бороденкой. Шествуетъ онъ по белу свету верхомъ на козле и играетъ въ дудку; какъ заиграетъ — сейчасъ-же все встречное кругомъ него начинаетъ выплясывать бешенаго трепака... Въ своемъ роде Орфей наизнанку.

Въ другой народной скажи передается вид- baie пустынника, въ которомъ ему представилось, какъ бЬсы ходятъ на трапезу. Тра­пеза, конечно, совершается безъ благословешя, но за то, идучи на нее, бйсы «гайгайкають, пляшутъ, скачутъ и п!>сни поютъ». Точно также рассказывается во миогихъ предаи1яхъ о пляскахъ печи-стыхъ въ аду подъ звуки скрипки.

Наконецъ, самая смерть—исчадье грйхопадешя первочеловЬ- ковъ п споснЬшница ада—является въ мистической фантазш, какъ представительница Эвтераы и Терпсихоры. Хорошо ямвЪстна обще­ распространенная, во множествЬ BapiaHTOBb , легенда о пляскЬ смерти, о пляске мертвыхъ ( La danse de morts , la danse macabre , Todtentanz и пр.). На западЬ cla danse macabre » получила свое происхождете и назвате отъ легенды св. Макар1Я, одного изъ основателей аскетическаго учешя и подвяжниковь хрясганства въ Египте. «Пляска мертвыхъ* стлалась въ средахе в?ка одною изъ любим'Ьйшихъ темъ для апокрнфаческаго художества н для аллегорической релипозной морали во Францш, Германш и Италш.

Недавно нашему «обществу любителей древности> досталось факсимиле одной изъ зам'Ьчательн'Ьйшихъ, весьма популярныхъ въ свое время гравюръ, изображающихъ «пляску мертвыхъ», работы знаменитаго Гольбейна, по которому можно составить точное пред- ставлеше о содержанш этой легенды. Идея зд*Ьсь та, что смерть является человеку во всЬхъ положетяхъ и на всЬхъ ступеняхъ неизб'Ьжнымъ, роковымъ фатумомъ. Начало Гольбейновой пляски представляетъ рядъ образовъ, предшествовавшихъ явленш на свЬть смерти: сотвореше aiipa , создаше женщины, гр"Ьхопаден1е первыхъ челов-Ьковъ. ЗатЪмъ начинается царство смерти. Она провожаетъ изгнанныхъ изъ рая Ацама и Еву, выплясывая пзредъ ними съ гитарою въ рукахъ. ДалЬе, въ роли того-же плясуна и музыканта» смерть увлекаетъ за собою людей, отрывая ихъ отъ земныхъ благь, въ свое жилище. « Gebein aller Menschen »—мертвые, скученные въ катакомбахъ, пляшутъ подъ звуки литавръ и трубъ перздъ остав­шимися еще въ живыхъ собратьяма. Вся эта картина, какъ можно заключить уже изъ ея onncaaia , проникнута глубокимь трагязмомъ.

Изображея1я «пляски мертвыхъ> были известны и въ нашей апокрифической литературе, но какъ заимствозан!е съ запада, хотя русскш мистицизмъ создаль, какъ мы встдЬли, самостоятельные сказашя въ этомь-же род*. Г. Буслаевъ опасываетъ такую картину «Пляски смерти>, переведенную на русше нравы и найденную имъ въ одной рукописи XVII столбя. Эта <пляска б*совъ» ир1урочена къ известной притчи о томъ, какъ ва пиру у Господа было много званыхъ и мало избранныхъ.

Такимъ образомъ, мы видимъ, что въ аировоззрЗшш народа въ пору его младенчества пляской и музыкой олицетворялись различный явлешя и факты жизни внешней и внутренней, духов- ной и физической. Отсюда, понятно, почему «мифнчесшя предста­ вления, сочетавяпяся, какъ говорить А. Афанасьевъ, съ п^емъ, музыкою и пляскою, дали пмъ священное значеше и сделали ихъ необходимою обстановкою языческихъ празднествъ и обрядовъ>. Бокловникн стихгйныхъ силъ природы—язычники—старались въ своихъ релипозныхъ деремон1яхъ символически выражать то же, что совершалось на неб4 или что желательно было получить отъ него. Подражая д4йств!ямъ своихъ боговъ, они думали, что творятъ ему угодное и съ датскою наивностью верили, что умилостивляютъ такимъ образомъ божественныя силы, возбуждая въ нихъ творче­скую деятельность.

У славянъ было, напр., въ обычай при испрашиванш у неба дождя водить Додолу-дЪву, увенчанную цветами, и обливать ее водою. Въ ней олицетворялась богиня Весны, жаждущая плодо-творнаго семени. Представляя облака рыскающими стаями разли-чныхъ животныхъ, наши предки наряжались въ зв4риныя шку­ры и б$гали толпами по полямъ и улицамъ. Точно также не­бесная музыка и напевы грозы, танцы облачныхъ д4въ и воздуш-ныхъ духовъ отождествлялись звономъ металлическихъ сосудовъ, игрою въ дудки, волынки, бубны и въ друпе инструменты, шум-ными кликами, пйснями и бешеною, быстро-вертящеюся пляскою. И въ такихъ случаяхъ, для полноты отождествлетя, дождь, уто-ляюпцй жажду грозовыхъ духовъ, заменялся медомъ и виномъ.

Изсд&дуя смыслъ языческихъ пиршествъ и празднествъ, мы ви­димъ, что большая часть ихъ имйла такое именно космогеническое зеачеше. Сопровождаясь п&снями, плясками, пьянствомъ и разгу-ломъ, они совершались преимущественно въ честь или благодат-наго возврата весеннихъ грозъ, несущихъ плодород1е, или-же въ честь той-же божественной силы въ лору осенняго изобилия, какъ-бы въ благодарность за урожай.

Такая обстановка языческихъ празднествъ усвоила за ними назваше пгрищъ, до сихъ поръ въ общихъ чертахъ справляемых* народомъ по преданда.

III .

Земледйльчешй ку-тьтъ по отношев1я> къ народньшъ мифамъ л праздниками Руссшй праздникъ и его общественное значеше. — Древне-руссыя игрища. — Пляски и забавы въ дни госпоцни. — Эротичесий элементъ въ вародныхъ нгрищахъ.—Пра8дникъ Ярилы.

Народные мифы и вйровашя складываются подъ впечатлйшемъ физическихъ условШ страны, посколько т? поражаютъ своей стихш- ной силой младенчески умъ первобытнаго человека и оказываютъ влигте на его существоваше, на его естественныя потребности: пропиташя, крова, продолжетя рода и т. д.,—словомъ, всего тога, что составляетъ бытъ.

Такимъ образомъ наши отдаленные предки, живя по физиче- скимъ услов!ямъ своей территорш преимущественно земледЬл1емъ, обоготворили т& именно силы и явлешя окружающей ихъ природы, которыя могли вл1ять благотворно или разрушительно на плодо-род1е земли и, следовательно, на ихъ собственное благосостояние.

Въ предшествовавшей глав* мы наметили эту характеристичес­ кую черту нашей мифологш, насколько это нужно было для нашей задачи; но ее необходимо имйть постоянно въ виду при знакомстве съ нашими народными праздниками, играми и плясками.

Зная и помня, что нашъ языческш культъ главнамъ образомъ земледЬльческш, не трудно будетъ уловить внутреннш, хотя бы и давно вывйтривпийся смыслъ многихъ, кажущихся на современ­ный глазъ только странными, народныхъ обрядовъ и увеселетй.

Известно, что и поныне русское крестьянское веселье или, по крайней Mipt , призракъ его пр!урочивается къ важн$йшимъ актамъ производительности земли и находится въ прямой онъ нея зависи­мости. Bcb почта деревенше праздники, семейные и общинные, MipcKie , пригоняются или къ «красной> веси*, когда земля въ юной красЬ обновленной природы какъ бы брачится сь теплымъ веш-вимъ солнышкомъ и оплодотворяется инъ, или къ сбогатой> осени, когда земля возваграждаетъ летнюю <страду> пахаря своими про­ дуктами и обезаечиваетъ его существоваше на глухое, томительное время мертвенной, «лютой> зимы.

Такъ водилось на Руси и въ отдаленную старину; такъ было не только у насъ, но у вс?хъ другихъ земледЬльческихъ нарэдовъ древняго и иоваго Mipa .

Землед$льческш бытъ, отразившись въ мифахъ и в?роватяхъ ? сооблщлъ особенный складъ и характеръ народнымъ игрищамъ и праздникамъ, а отсюда—музыке и пляске. Самый календарь сло­ жился у нашего народа сообразно услов1ямъ земледельческой жизни. Такимъ образомъ новый годъ въ старинной Руси начинался въ март4 м^сяцЪ, въ перюдъ весенняго равнодМств1я, обновлешя природы и начала сельско-хозяйственныхъ работъ.

Новымъ годомъ открывался и рядъ народныхъ игрищъ и празд- никовъ, которые поэтому и могутъ быть разделены, соответственно временамъ года, на весенте и лЪтше, oceHHie и замие; точнее— на дв4 группы, разграничиваемый сборомъ жатвы и окончашемъ по- левыхъ работъ. Къ первой относятся: авсень (или таусень, соб­ ственно—новый годъ), красная горка> радуница, семжъ, праздникъ ярила, купало, русалги и пр. Ко второй группе принадлежать: об- оюинки, спожинкщ бабье лгьто, осенины, каледа (святка), родитель­ ская (поминки), масляника и пр.

Различаясь по своимъ обрядамъ и по своему внутреннему зна-чеяш, Bci эти праздника имЬютъ некоторый обпця черты. Прежде всего они отличаются своимъ общиннымъ, мгрскимъ характеромъ, въ чемъ ярко выразилось родовое начало, до нашихъ дней крепко лежащее въ основ* русской народной жизни. Кром-Ь того, что мяо- rie праздники справляются сообща — цЪльшъ миромъ, при условш обязательнаго, равноправнаго и равномЬрнаго учатя въ пиршеств* и въ издержкахъ на него всЬхъ общниковъ, въ другихъ случаяхъ праздноваше сопровождается широкимъ гостепршмствомъ—каждый домъ настежъ открыть для званыхъ и незваныхъ гостей, каждая семья свято подчиняется всЬмъ обрядностямъ я обычаямъ по завЪту «старины>. Даже чисто семейные праздники и торжества, какъ свадьбы, родивы, похороны и пр., до сихъ иоръ въ быту русскаго крестьянина происходятъ на Mipy , заинтересовываютъ всЬхъ тутъ и равно доступны для каждаго изъ впхъ. Кр*пкШ духъ общины и солидарности присутствуетъ во всЬхъ жизненныхъ функщяхъ нашего народнаго быта.

Праздники MipcKie , совершаемые на началахъ ассоц1адш, полу­чили характеристичесшя назвав1я въ томъ же дух*, что касается ихъ устройства, а именно: ссыпчины, братчины, бесгьды, поси-доьлки и пр.

Содержав!е русскаго народнаго праздника—семейнаго-ли, ила MipcKaro —весьма несложно и далеко не роскошно ни по обстановки, ни въ питагеъ и яствахъ, а въ особенности въ нов*йпия, труд-ныя для «деревни» времена. За то, наперекоръ поговорки о со­ловьи, котораго «песнями не кормятъ>, каждый деревенскш празд- никъ изобилуетъ у насъ иЬснями, хороводами, плясками, играми и разнообразными суеверными обрядами сденическаго характера. Съ утра до поздней ночи заливается во всю мощь молодыхъ, здоро-выхъ голосовъ, безконечными, звонкими, то заунывными, то разу­далыми песнями, нашъ широки, не унываюшдй осударь-празд- никъ, стройно вьется въ хоровод* среди оживленной, веселой толпы красныхъ д*впдъ—«б*логрудыхъ лебедушекъ> и удалыхъ молод-цевъ—«ясныхъ соколовъ», то скользя съ плавной, женственной град!ей «павы», то б*шевымъ вихремъ носясь въ трепак*, отъ ко­тораго все кругомъ ходенемъ ходитъ подъ разъимчивые, задорно- бойие звуки «камаринской* или «метелидьг... Н*тъ на него, осударя* ни устали, ни удержу, и ужъ нужно забрать великую, всезахваты- вающую силу лихому «горю злосчастью», чтобъ заставить его при­ тихнуть и повысить носъ!

Если таковъ русскш народный праздникъ и поныв*, то въ старину, во времена язычества, онъ былъ еще разгульнее, шире, какъ, потому, что бытовая идея не была еще вытиснена и заглушена хрисшнскимъ учешемъ, такъ и потому, что въ ту эпоху русскому человеку вообще жилось несравненно вольные и сытн*е, ч*мъ потомъ, съ началомъ водворетя московской «дивилизадш». Въ этомъ отношенш истор1я неотразимо уб*ждаетъ насъ согласиться съ ретроспективнымъ мн*- н1емъ, что ьъ прадедовскую старину жилось не въ прим*ръ луяше нашему сермяжному святорусскому богатырю Микуле Селянино-вичу...

Первыя точныя извешя о русскихъ празднествахъ и, вообще, о Руси находимъ у греческихъ и арабскихъ писателей. Уже зна­менитый Прокотй, византшшй историкъ У1 века, засвид-Ьтельство-валъ, что русше славяне поклоняются Перуну, нимфамъ и инымъ божествам*, привосятъ имъ жертвы, сопровождаемыя известными религюзными обрядами и торжествами.

Слово торжество происходить отъ торгъ, однороднаго съ гот- скимъ torg . Действительно, наше древнее языческое торжество, какъ народный празднпкъ, соединяло въ себе идолослужеше, суд­бище (народоправство) и торгъ. Въ известномъ пункте, где нахо­дился почитаемый идолъ, въ известные дни собирался весь родъ, представители всего племени, и тутъ исполнялись все несложныя патр!архальныя отправлешя, все дела, касаюпщся общихъ инте-ресовъ всей области. При этомъ, конечно, уделялось время на широкое пиршество, на гульбу и игрище.

Вообще праздникъ въ древне-русскомъ быту имелъ многосторон­ нее и важное общественное значеше, помимо своей чисто релипоз- ной и поэтической стороны. «Нигде съ такою полнотою и свободою, справедливо заметилъ Снегиревъ, не раскрывается личность народ­ная, какъ на праздникахъ; нигде столько, какъ въ нихъ, люди не сближаются душею и сердцемъ. Тамъ укрепляется старое и заво­ дится новое знакомство, тамъ обмениваются мыслями и чувствами, тамъ частное делается общимъ, прошедшее и будущее обращается въ настоящее».

И это въ особенности справедливо по отношенш къ старинному русскому празднику, который былъ въ полномъ смысле народнымъ, когда, по выраженш былины, «почестяой пиръ» происходилъ «на весь Mipb >, безъ разлшдя положены и состоянш.

Предки наши, названные византшскими историками «песно- любимыми», отличались веселонрав1емъ и разнообразили свою жизнь частыми праздниками и игрищами. Изъ боговъ своихъ они особенно чтили ботовъ веселыхъ и легкосердечныхъ, покровителей любви и жизненныхъ утехъ, какъ, напр. Жада или Желя, Ярилу, Дажбош и друг. Жертвоприношешя имъ всегда заканчивались веселымъ пиромъ и шумными игрищами, состоявшими изъ песенъ; пдясокъ, «москолюдства» (переряжпванья), ристашя, кулачныхъ боевъ и т. подобныхъ забавъ и «глумовъ», по летописному выражешю.

«Видимъ-бо, пов*ствуетъ Несторъ о русскомъ народ* X сто-л*т1я, игрища утолчена, и людШ много мяожьство, яко упихати начнутъ другъ друга, позоры д*юще», сопровождаемыя «трубами и скоморохы, гусльми и русальи». Говоря въ другомъ м*ст* о ира-вахъ радимичей, вятичей и сЬверянъ, онъ-же с*туетъ, что браковъ у нихъ «не бываху, но игрища межю селы. Схожахуся на игрища, на плясанъе, и на вся б*совьская игрища, и ту умыкаху жени себ*, съ нею-же кто съв*щашеся>.

Со введешемъ христианства народъ, не смотря на духовныя по-учешя и гонешя церковью всего, что напоминало язычество, про- должаетъ долго еще жить «по устроент д*двю и отчю» и справ­лять свои язычеше праздники и игрища со вс*ми обрядами и: суев4р1ями. Разница только въ томъ, что по мир* расиростране-шя хританства язычешя божества въ представлеши народномъ вытесняются, а частью отождествляются съ лицами святыхъ, отсюда и сами игрища пр1урочиваются къ праздникамъ, установленнымъ церковью.

«Еда-бо приходитъ велш праздникъ, разсказываетъ поздн*цшш нравописатель, игуменъ Цамфилъ, п тогда... мало не весь градъ взмятется и взбесится бубны и сопели, и гуд*шемъ струннымъ, и всякими неподобными играми сотононскими, плескан!емъ и пляса- шемъ... Стачать бубны и гудутъ струны, женамъ-же и д*вамъ плескаше и плясате и главамъ ихъ накнваше, устамъ ихъ ие-пр!язненъ кличь и вопль, всескверныя п*сни, б*совская угодгя свершахуся, и хребтомъ ихъ вихляше и ногамъ ихъ скакаше и топташе»...

Митрополитъ Кириллъ въ своемъ «правил*» XIII в., описывая подобные-же «позоры», происходившие въ «божественные празд­ники», «съ свистатемъ и съ кличемъ», удостоверяешь, что на нихъ, между прочииъ, совершались также бои «съ дрекол!емъ до самой смерти>.

По свидетельству митрополита б*логородскаго Мисаила ( XYII ст.), подобный игрища происходили во вс* воскресные, господсше и богородичные дни, Народъ, совм*стивъ язычеше праздники съ хританскими, ознемеяовывалъ ихъ, къ ужасу благочестиваго iepapxa , «великимъ шанствомъ, и б*совскимъ глумдешемъ и скоморошествомъ со всякими б'Ьсовскими играми: сходились по вечерамъ и во всенощныхъ позорищахъ по улицамъ и на поляхъ слушать бого* мерзквхъ п1сенъ и всякихъ бйсовскихъ вгръ>.

Бъ самой Москвй, въ дни, газалось, строгаго благочетя, по удостовйрешю митрополита Ioca фа (1636 г.), въ господсше празд­ ники и воскресные дни, православные точно также, «вместо духов- наго торжества и веселая, BocnpiBMine игры и кощуны б^совше, повелйвающе медв'Ьдчикомъ и скомрахомъ на улпдахъ, на торжи-щахъ и на раслутшхь, сатавиншя игры творили п въ бубны били, и въ сурны ревели, и руками плескали, и плясали н иная неподоб­ная д*яли>...

Пляски, игрища и <глумы> совершались и на кладбищахъ, <жальникахъ>, въ дни плача и печали, т. е. во время поминокъ. Такъ, въ Стоглав* между прочимъ упоминается, что въ троицкую субботу обыкновенно «сходились мужи и жены на жальники> и плакали на могилахъ <съ великимъ воплемъ»; но когда являлись скоморохи и гудошники и начинали играть, то картина моменталь­но менялась: поминальщики, «отъ плача преставши>, пускались «скакати и плясати и въ лодони бити и п4сни сатанинсшя п4ти>.

Если веселились съ такимъ увлечетемъ на кладбищахъ въ па­мять усопшихъ, то въ честь живыхъ, напр., на свадьбахъ, «плес-кант и плясатю> просторъ давался уже полный. По словамъ того-же Стоглава, въ м1рскпхъ свадьбахъ играли обыкновенно «глумо- творцы, арганники и см'Ьхотворцы, и гусельники>, о?лись п4сни, заводились игры и пляскн п «какъ къ церкви вЗшчатися пойдутъ, священникъ со крестомъ 4детъ, а передъ нимъ со вс4ми т*ми ба­совскими играми рыщутъ>.

Клеймя народныя игрища «сатавинскими>, «треклятыми* и «елинсквми>, духовенство им4ло на то основате уже въ самомъ характер* этихъ игрищъ, далеко не отвйчавшемъ требовашямъ строгой христнской нравственности. Особенно не отличались стыд­ливостью и ц , Ьломудр1емъ весеншя празднества «межю селы» въ честь сластолюбиваго Ярилы, т*мъ бол4е во времена до хршуиан-сюя. Переделавши л4тописецъ разсказываетъ, что эти наши сатурнадш, на которыя сходилась молодежь обоего пола, начина­лись обыкновенно шгясашемъ, «я отъ плясатя познаваху—которая жена или девица до младыхъ похот4ше имать, и отъ очнаго воз-р4шя, и отъ обнажешя мышца, и отъ пръстъ ручныхъ показашя, л отъ прстней даралогашя (вздеватя?) на пръсты чюжая, тажъ лотомъ деловашя съ лобзашемъ, и илоти съ серддемъ разжегшися слагахуся, и иныхъ поимающе, а другихъ, поругавше, метаху на посмеяше до смерти».

Такой совершенно первобытный гетерическШ характеръ это «студное» игрище, сопровождавшееся притомъ обрядами, напоми­ навшими культъ Hpiana , сохранило до поздв4йшихъ временъ съ большими или меньшими уступками кодексу христаанской морали и дивилизадш. По свидетельству письменныхъ памятниковъ, въ XYI столетш точно также на народныхъ праздничныхъ игрищахъ представлялось «мужемъ и отрокомъ великое прелщеше и падете», а «женамъ мужатымъ беззаконное осквернеше и девицамъ растли­ те». Въ подобномъ вид^Ь праздникъ Ярила праздновался всенародно въ Воронеже въ дни преподобнаго Тихона Задонскаго. «Я увидйлъ, говорить онъ въ своемъ увЗиданш (1765 г.), множество мужей и женъ, старыхъ и малыхъ детей... иныхъ почти безчувственно- пьяными, между одними ссоры, между иными драки; приметилъ пля- сашя женъ шяныхъ съ скверными песнями>. Преосвященный оста­ новился среди этой разгульной толпы, сталъ увещать ее и достигъ того, что она, по его слову, разошлась.

Игрище въ честь Ярилы происходить кое-где на Руси и по настоящее время въ обстановке, хотя не столь зазорной, какъ во­ дилось въ старину, но не безъ вольностей и гульбы въ вакхическомъ вкусе. Его встретилъ, между прочимъ, одинъ новейппй этнографъ въ Костроме, где оно справляется съ немалымъ разгуломъ низшимъ классомъ населетя. Смыслъ самого празднества совершенно уте- рянъ. На вопросъ этнографа, кто такой былъ Ярило, ему, не за­ думываясь, отвечали: «костромской-де мещавинъ, большой затей- никъ и пьянида!»

Въ некоторыхъ местностяхъ чадолюбивыя матери въ подобные праздники посылаютъ дочекъ поневгьститься.

IV.

Хороводъ, какъ содержаще игрища.—Этимологическое происхождеше хоровода и его национальность.—Общественное значение хоровода въ народной жизни.— Его ритуалъ и его родовыя характеристичесмя черты.—Особенность русскаго веселья.—Типъ хоровода.

Въ увеселительномъ отношенш главнымъ, существеннымъ со- держашемъ каждаго почти русскаго народнаго игрища служить хороводъ, въ которомъ мелод!я и пластика въ народномъ безъ* иекусственномъ творчестве нашли себ*Ь высшее и самое полное выражете. Хороводъ, соединяющей въ себе песню, музыку и пляску, сопровождаемый условной мимикой и сценической игрою, образно представляющей разлпчныя перипетш любви и «жениханья», отно­сится уже къ области драмы и, несомненно, есть ея примитивный зачатокъ.

Эта форма игрища п пляски, послужившая впосл'Ьдствш осно- вашемъ для балета и для нЬкоторыхъ бальвыхъ танцевъ, встре­ чается у всЬхъ народовъ съ различными видоизм?нен]ями. Въ библш упоминается (3-я «Книга Царствъ»), что во время жертво-приношенш Ваалу жрецы «скакали» вкругъ жертвенника, призывая имя идола отъ утра до полудня. У грековъ и римлянъ, какъ можно видеть на сохранившихся антнчныхъ барельефахъ и рисункахъ, хороводъ былъ въ болышжъ употреблеши въ релипозно- обществен- ныхъ празднествахъ и играхъ, каковы, напр., пакинтш, вакхана- лш, сатурналш, коланды и пр. У грековъ онъ назывался %о()д?— хоръ, что дало поводъ нЬкоторьщъ нашимъ изследователямъ (напр., Снегиреву) произвести отъ этого слова русскш хороводъ, являю­ щейся, такимъ образомъ, по ихъ мн4нш, заимствоватемъ изчужа. Кажется, никакой надобности не было такъ далеко ходить за филологическимъ объяснетемъ этого слова. Гораздо ближе произ­ вести его отъ литовскаго Tcorohod *) или, еще проще, отъ славянскаго коло (кругъ), откуда коловодъ, который въ парафразе переде­лался въ хороводь.

  • *) Въ нйкоторпхъ мйстяостяхъ Россш, напр., въ новгородской губериш, и понын'в на крестьянскомъ жаргоне говорится не хороводъ, а короводъ („Путе-выя письма" П. Якушкина), Въ MaiopocciH тоже хороводъ называется короюдом*.

Коло или хороводь (у н-Ьмцевъ Rundtanz ) свойственъ всЬмъ славянамъ по настоящее время. Въ старину же славяне «имели, вероятно, въ своихъ танцахъ, какъ говорить Голембювшй (авторъ книги: « Gry i zabawy >), нечто религиозное и торжественное: у нихъ собиралось, такъ называвшееся, стадо Божье: съ Дтичъей горы сходили юныя девы-невесты, туда же стекались удалые молодцы, мужи, жены, старцы и дети, и, плеская въ ладоши, восклицая «ладо! ладо!», среди плясокъ и дйсеаъ все шли къ городищу, где приносились жертвы богамъ, совершались религшзные обряды и игрища»...

Несомненно, во всякомъ случае, что происхождеше хоровода было, какъ у насъ, такъ и у другихъ народностей, совершенно само­ стоятельное и что оно относится къ весьма глубокой древности. Древность хоровода видна уже изъ его символическаго зяачетя, выражающагося въ отождествленш забытыхъ доисторическихъ формъ половыхъ и брачныхъ отношенш. Первобытной стариной веетъ и отъ многихъ нашихъ хороводныхъ п*Ьсенъ и при ближайшемъ съ ними знакомстве мы увидимъ въ ихь складе и содержанш нагляд­ные сл4ды «умыканья», общиннаго брака и борьбы половъ.

«Важность русскихъ хороводовъ для нашей народности столь велика, говорить Сахаровъ въ своихъ «Сказашяхь», что мы, кроме свадебъ, ничего не знаемъ подобнаго. Занимая въ жизни русскаго народа три годовыя эпохи: весну, лето и осень, хороводы пред-ставляютъ особенныя черты нашей народности: разгулъ и во-сторгъ»...

Сахаровъ, часто оживлявшш свои трудолюбивыя историко-этно- графичешя изыскав!я кваснымъ патрютизмомъ, возвелъ эти «осо­бенныя, якобы, черты», т. е. «разгулъ и восторгъ», въ нечто та­кое ультра-нацюнальное и великое, чемъ «русская жизнь отличается, будто бы, отъ всякихъ другихъ славянскихъ поколешй, отъ всего Mipa !»

Оставляя въ стороне это наивное самоуслаждете, нельзя, однако, не согласиться съ нашимъ ученымъ, что русскш хороводь имеетъ огромную важность при изучети быта и характера нашего народа въ семенно-родовомь отношенш.

Что касается «годовыхъ эпохъ» для хоровода, указываемыхъ Сахаровымъ, то опредйлеше это нисколько поверхностно. Въ сущ. ности, хороводъ, составляя основу каждаго народнаго игрища, им$етъ дгЬсто не только въ весеннихъ, лйтнихъ и осеннихъ празд- никахъ, но и въ зимнихъ, съ некоторыми лишь видоизм4нен1ями > сообразно тому, что въ теплое время игрища совершаются исклю­чительно подъ открытымъ небомъ, а въ холодное, главнымъ обра-зомъ,—въ домахъ.

Наши, напр., зиэшя святочныя игры, по основательному замй-чаюю г. Кавелина, суть ничто иное, какъ иперенесенныя съ улицы въ комнату, смягченныя прилишемъ и христнскою нравствен­ностью, развалины прежннхъ вакханалш>. Но, какъ мы знаемъ, въ иное время года Ti же самыя «развалины», заполняя наши на­родные праздники, остались не перенесенными въ «комнату», что еще не значитъ, чтобы мы имйли зд4сь д?ло съ какимъ-нибудь обо- собленнымъ, разнохарактернымъ явлешемъ.

Хороводъ представляетъ собою общую неизменную форму кол- лективныхъ праздничныхъ, любовво-увеселительныхъ отношешй де­ ревенской молодежи обоихъ половъ. Гд4 собралось нисколько дй- вушекъ ж столько'же парней для забавы, для «бесЪды>, тамъ, по естественному порядку, начинаются шутки, куртизантское заигры-ваше, пЬсни, пляска и игры, т. е. все то, что въ стройной, подчи­ ненной известному ритуалу, совокупности, составляетъ хороводъ.. Хороводъ есть не только игра и забава—онъ заключаете въ себ&. еще ц^лый кодексъ выработанныхъ обычаемъ правилъ морали и приличзя, въ границахъ которыхъ допускается и регулируется сближеше половъ въ разъ опред4ленныхъ и для веЬхъ обязатель-ныхъ формахъ. Это, въ сущности, тотъ же этикету которымъ ру­ ководятся интеллигентные свЪтсше люди на балахъ и въ салонахъ». Какъ на паркете, такъ и тамъ—на «толок1з>, гдЬ-нибудь «у раки-товыхъ кустовъ», несоблюдеше установленныхъ правилъ пршптая въ общеши съ участниками раута или «бесЬды» одинаково скан­дализируете «честную компашю* и вызываетъ бол$е или менйе ощутительный протестъ.

Позволимъ себЬ привести зд$сь, для подкр4плен!я сказаннаго, характеристическую сценку, описанную изв4стнымъ Павломъ Якуш- кинымъ, въ которой онъ, притомъ, самъ былъ дМствующимъ лицомъ.

Странствуя въ 1858 г. во новгородской губернш, въ одному еелевш онъ попалъ на деревевшя «посидки» и принялъ въ нихъ деятельное участие. Общество дЪвушекъ п парией затЬяло хо-роводъ.

<Не вставая съ мйстъ п продолжая прясть, девушки запили:

„Какъ по первой по nopomt Ходидъ молодецъ ropouiift ..."

«При начале пЬсни вышелъ одинъ молодецъ хороши съ плат-комъ и сталъ ходить около шЬвицъ. При словахъ пЪсни:

„Онъ кидаетъ, онъ бросаетъ Шелковой-то онъ платочекъ ДЪвкъ* на колйни..."

«Онъ бросилъ платокъ д4вк* на колени; та взяла, не сшЬша вышла на средину и, въ свою очередь, стала ходить и бросила

„Шелковый платояекъ Парню на колйни."

«Парень вышелъ при конц-Ь пЪсни, поцЪловалъ дЬвку и началъ ходить подъ ту же п^сню». Платокъ переходилъ такимъ образомъ съ кол'Ьнъ на колЬни, пока не попалъ на колени разсказчика изъ рукъ его соседки. «Желая за любезность сосЬдкп, пов4ствуетъ Лкушкинъ, отплатить ей такою же любезностью, я вызвалъ ее же-

•  «Родненькой, послушай, что я теб*Ь скажу, сказала она, са­дясь около меня,— у насъ такъ не водится: я тебЬ кинула шелко­вый платочекъ, а ты ту-жь пору и мн$. Такъ-то будетъ зазорно*

•  «Да отчего же зазорно? спросилъ я.

•  «Да ужь такъ у насъ не повелось, отвечала она.—Пожалуй-ста, родненькой, теперь на первый разъ возьми другую девушку, а на другой разъ хоть и меня»...

А между т?мъ, на этихъ же самыхъ «посидкахъ» «повелось» такъ, что когда они кончатся, то «всякш дружень схватить друже-ниду, да и пойдетъ съ нею, куда нужно»...

Представленный примйръ можетъ быть принять за общее пра­вило въ томъ смысли, что народныя игрища, не смотря иногда на свою эротическую разнузданность, всегда подчинены, какъ мы ска­ зали, установленнымъ обычаямъ, условнымъ прилич1ямъ и церзмо- шямъ. Эти прилич1я и церемоти весьма различны по мЪстностямъ. «Что городъ —то норовъ, что деревня— -то обычаю: то, что признается въ одной какой-нибудь местности дозволеннымъ и прилич-нымъ, въ другой—отвергается, какъ ничто зазорное. Напр., хоро-водныя игра и пляска въ большинстве случаевъ сопровождаются взаимными поцелуями парней и д4впцъ; но есть местности, где подобная свобода обращешя уже не допускается. Въ шенкурскомъ у4зд г Ь, по свидетельству Шадрина, на вс^хъ играхъ и гуляньяхъ «не водится» никакихъ поцелуевъ — ихъ заменяютъ поклоны и улыбки. Девушка, позволившая себе поцеловаться на людяхъ съ парнемъ, пропала въ мн*нш всей деревни. Въ другихъ айстахъ, напр., въ Котельниче, хороводы водятъ одне девушки; парни, храня установленный правила прилич!я, могутъ только издали любоваться ихъ игрой и пляской. Въ некоторыхъ деревенскихъ обществахъ различныхъ губершй *) ригоризмъ въ данномъ отношенш простерся до составлетя мирскихъ приговоровъ объ уничтоженш «ночныхъ беседъ>, т. е. посиденокъ, и въ тоже время существуютъ мест­ности (въ ставропольской губ., въ мценскомъ уезде и проч.), где на игрищахъ господствуетъ разнузданность и целомудр1е де» вушекъ не имеетъ никакой цены.

Мы могли бы представить длинный рядъ подобяыхъ разноречш въ ритуале, установленномъ обычаемъ для данныхъ отношенш.

Конечно, и самыя игрища, а равно и хороводъ, какъ неизбеж­ная вхъ принадлежность, справляются далеко не одинаково въ техъ или другихъ поселешахъ даже одного и того-же племени, точно также подчиняясь въ своихъ видоизменешяхъ различнымъ мест-жьшъ услов1ямъ. Но, говоря собственно о хороводе, нужно приз­нать, что онъ, не смотря на различ1е оттенковъ по местностям^ повсюду сохраняетъ однако некоторыя, характеризующая его, обпця основныя черты.

Во-первыхъ, по времени, хороводы везде начинаются въ першдъ зимняго солнцеворота—перелома зимы на весну—и особенно ожив­ ляются съ наступлетемъ теплыхъ ясныхъ дней, со Святой, при вешнемъ обновленш природы. Во-вторыхъ, по месту, летше хоро­воды большею частью устраиваются на открытой лужайке, у воды, близь «ракитовыхъ кустовъ*, въ рощахъ, нередко на кладбищахъ, ирпчемъ разъ избранная для игрища местность не меняется ино­гда чрезъ ц*лыя покол*тя. Известно, что въ каждомъ почти по-селенш (город* пли деревн*) есть особенный, излюбленный паро-домъ м*ста, куда оиъ въ известные праздники стекается на гуль­бище. Во времена язычешя это было <городище>, т. е. капище, о которомъ упомпнаетъ Голембювеюй.

  • *) «Обычное право, Е. Якушкина; подробнее—въ книги Л. Смирнова: « Oiepra семейныхъ отношешй».

Сахаровъ подразд*ляетъ сельск1е хороводы на праздничные и будничные. Различ!е это онъ видитъ въ томъ, что для празднпч- ныхъ хороводовъ д*лается особенная подготовка. «Женщины и де­вушки одеваются въ лучпие наряды—предметъ особенной заботли­ вости поселянъ. Сельшя девушки закупаютъ для сего ленты, платки на ярмаркахъ. Изъ MipcKofi складчины он* покупаютъ для хоровод­ ницы платокъ и коты».

Тотъ-же авторъ д*литъ еще хороводы на городсше и сельсМе, но такая безъ нужды раздробительная классификация ничего намъ не поясняетъ и едва-ли въ действительности существуетъ. Тогда сл*довало-бы выделить еще одну категорш хороводовъ, им*вшихъ м*сто при кр*постномъ прав*, когда на барекш дворъ с сгоняли » пзъ деревни бабъ и д*вокъ водить хороводы на пот*ху «господъ» и ихъ гостей. сРаздолье было шумное и гулкое, когда бояринъ жилъ въ сел* и справ ля лъ Никольщину>, ожпвляя ее хороводами, какъ особымъ видомъ < барщины».

Обращаясь къ опред*ленш другихъ общихъ характерпстичес-кихъ чертъ хоровода, сл*дуетъ указать на то, что они всегда и везд* сопровождаются хоровымъ п*темъ вс*хъ участниковъ игры, нер*дко съ сод*йств1емъ флейты, дудки или гармоши, что п*сни поются при этомъ, именно хороводныя, содержаше которыхъ и нап*въ строго соотв*тствуютъ самой игр* и ея символическому значешю. Зат*мъ, какъ во всякомъ русскомъ хоровомъ п*нш есть •зад*вало, такъ и хороводъ ведутъ, большею частью, особые спелдалисты—избранные мастера своего д*ла—«хороводникъ» либо <хороводница». Бъ старину, на свадьбахъ, напр., плясками и му­зыкой руководили скоморохи—умЬлыщ, что и понын* встречается въ быту н*которыхъ славянъ.

И еще вотъ какая общая особенность русскаго хоровода, весьма удачно подм*чевная однимъ знатокомъ народнаго быта, г. Южа-ковымъ.

«Доразителенъ переходъ, говорить онъ, описывая деревенше хороводы, отъ веселыхъ п'Ьсенъ къ заунывнымъ; отъ шутокъ, отъ резвой игры къ тихой и скромной задумчивости, къ глубокой скорби; онъ какъ-то озадачиваетъ посторонняго слушателя>. «Невольно мне бросалось въ глаза, что если одинъ затянетъ заунывную п-Ьс-ню,—веселье въ сторону: и см?хъ, и крики, и веселыя песни за-молкаютъ и все пристанутъ къ заунывной песне*. «Я былъ въ хо­роводе въ одной северной губернш. Немного въ стороне отъ него собралась небольшая кучка дЬвокъ, бабъ и парней. Хороводъ былъ въ полномъ ходу. Эта небольшая кучка затянула заунывную п-Ьсню и перетянула къ себе весь хороводъ».

Г. Южаковъ называетъ эту черту <обще-русской струной».;И действительно, въ русскомъ весельи—въ гульбй-ли, песне или пляск*—элементъ скорби, выражающшся иногда въ дикихъ поры- вахъ молодецкой удали и кипучей страсти, звучитъ неумолкающей ноткой, то затаенной, то хватающей за сердце своей заунывной выразительностью и глубиной.

Для полноты характеристики великорусскаго хоровода, заклю-чимъ эту главу картиннымъ описатемъ его типа, едЬланнымъ известнымъ знатокомъ народнаго быта, г. Мельниковымъ. По его описатю, хороводная игра начинается такъ:

«Голосистая бойкая молодица выходитъ изъ толпы, весело вкругъ себя озирается, и ловко подбоченясь заводить громкимъ голосомъ «созывную» песню:

„Собирайтесь, дйвицы, Собирайтесь, красныя, На зеденъ, на лужокъ, Собирайтесь, девицы, Собирайтесь, красныя, Во единъ во кружокъ."

«И девицы и молодицы дружно подтягиваютъ заггЬвалке:

На травки, муравкй рвите цветочки,

Пошли въ хороводъ!

Пошли въ хороводъ! Въ хороводе веселитесь, По забавушкамъ пуститесь, Пътни запивайте, Подружекъ сбирайте!"

«Собрались девицы, подошли къ нимъ молодцы, но стали особымъ кружкомъ. Въ хоровод* пйсню за п-Ьспей поютъ, но игра идетъ вяло, не весело. Молодица, что созывную иЬсню запивала, становится середь хоровода п начипаетъ:

„Какъ памъ дйвушки хороводь сбирать, Какъ намъ, красныя, новыя пт»сни запевать?"

«Хороводъ нродолжаетъ:

„Диди ладо, диди ладушки! Вы, подруженьки любимыя, Вы, красавицы забавницы, Соходитесь на лужокъ Становитесь во кружокъ.

Диди ладо, диди ладушки! Вы сцепитесь всъ* за ручки, Да примите молодцовъ! Приходите молодцы, во д?вич1й хороводъ, Выходите удалые, ко красныимъ во кружокъ.

Диди ладо, диди ладушки! Въ пары становитесь—сохи собирать, Въ пары, въ пары собирайтесь, пашеньку пахать, Пашеньку пахать, сиять б$лъ ленокъ, Въ пары, въ пары, въ пары, во зеленый во садокъ. Диди ладо, диди ладушки!"

«Гурьба молодцовъ къ хороводу идетъ. Тихо поспешно идутъ они охорашиваясь. Пары въ кругъ становятся. Вм4ст4 всЬ весело, дружно играютъ,

«Вотъ середь круга выходитъ дЪвица. РдЪютъ пышныя ланиты, высокой волной поднимается грудь, застенчиво поникли темныя очи, робйетъ чернобровая красавица. Тихо двинулся хороводъ, громкую пйсню заиЬлъ онъ, и пошла дЬвица павой ходить, сама бФленькимъ платочкомъ помахиваетъ. А молодцы и д-Ьвицы дружно поютъ:

„Какъ на кустике зеленомъ Соловеюшко сидитъ Звонко, громко онъ лоетъ, Въ теремъ голосъ подаетъ, А по травкв, по муравкй Красны девицы идутъ, А котора лучше всвхъ Та сударушка моя.

Б&шзиъ лидомъ круглоличка И наряднее всйхъ, Какъ Мароушу не признать, Какъ милую не узнать?*

«Лётомъ влетаетъ въ кругъ самый удалой молодёцъ. Въ ситце­ вой рубахи, синь кафтанъ болокомъ, шляпа съ подхватцомъ, къ туль*Ь пристегнуты павлиньи перышки. Идетъ улыбается, рйдко шагаетъ, крепко ступаетъ—знать сокола по полету, знать молодца по выступкй. Подходитъ онъ къ МареушЬ, шляпу снимаетъ, низко кланяется, беретъ за бйлыя руки красавицу, ведетъ за собой. Силь­ нее и сильней колышется девичья грудь, краснМ и краснЬй рдй- ютъ щеки.*. Вотъ глаза подняла — и всЬхъ ошяла, взглянула на молодца—сама улыбнулась. А хороводъ п?свю свою доп'Ьваетъ:

п Признав алъ, узнавалъ Гриша молодедъ удалъ, За рученьку ее бралъ, Отъ подругъ прочь отзывалъ, Полой ее од-Бвалъ, При народе цйловалъ."

«И подъ эти слова Гриша, накинувъ на Мареушу полу кафтана, ц^луетъ ее въ уста алыя>.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования